С лингвистом, доктором филологических наук, профессором НИУ ВШЭ и РГГУ Максимом Кронгаузом беседовала Елена Марчукова.
Тема сегодня словарная. «Выигрышная, классная», — сказали бы мои ровесники. А зумеры сказали бы: «Тема — имба́». Или и́мба. Максим Анисимович, как все-таки правильно: имба́ или и́мба?
Максим Кронгауз: Правильного варианта нет, и это хорошо. Это так называемый некодифицированный язык. Встречается и так и так.
Я начала с «имбы» неспроста, потому что это слово — один из претендентов на «Слово года — 2025» по версии портала «Грамота.ру». Журналисты часто пишут об этом проекте.
Максим Кронгауз: Таких конкурсов очень много, и на каждом конкурсе свои правила. Это касается английского языка, где много разных конкурсов, и русского, где их тоже появилось довольно много.
Какие из них самые крупные и авторитетные?
Максим Кронгауз: Для английского самый престижный и крупный — это конкурс Оксфордского словаря. Есть еще Merriam-Webster — тоже хороший конкурс. Есть еще dictionary.com. Для русского есть конкурс, который недавно объявила «Грамота». Есть несколько объявленных в интернете, в соцсетях. Есть конкурс Института русского языка имени Пушкина. И конкурс «Слово года», для которого специально создана большая группа. Так что можно выбирать.
Обращаете ли вы внимание на эти конкурсы и опросы как специалист? Насколько велика их значимость с точки зрения лингвистики?
Максим Кронгауз: Тут важно, по какому принципу слово выбирается. Иногда выбирается, так сказать, на вкус, и большого интереса в этом нет. А иногда используются статистические методы. Например, словари используют такую характеристику, как количество запросов. Это касается словарей и поисковых систем. Причем не в абсолютном измерении — не сколько всего было запросов, а вспышки: в этом году это слово стали запрашивать во столько-то раз больше, чем в прошлом. Это показатель того, что слово в этом году стало чрезвычайно активным.
В конкурсе «Слово года» участвуют не только слова, появившиеся в этом году. Это, конечно, особенно интересно. Иногда слово могло появиться давно, но вспыхивает очень ярким светом именно в этом году. А дальше, возможно, уже эксперты подключаются, голосуют, решают, какое слово все-таки важнее и несет какой-то важный смысловой заряд. За такими конкурсами следить интересно. Во-первых, видно, что в этом году вспыхнуло. А во-вторых, такие конкурсы создают целые тенденции. «Слово года» во многом отражает устремление человечества.
Есть ли слова, по вашему мнению, значимые и заслуживающие внимания, но не вошедшие в рейтинги за прошедший год?
Максим Кронгауз: Конкурсы как таковые еще же не начались. Была первая весточка. Поэтому говорить о том, что кому-то не дали медальки, преждевременно. Я люблю «тихие» слова, которые не являются модными, но вползают в нашу речь и сразу становятся довольно устойчивыми и укорененными. В этом году таким «тихим», но важным словом, мне кажется, является слово «нишевый». Вроде бы в нем нет никакого особого политического, социального потенциала, но оно захватило довольно большое пространство. В нем какое-то наше стремление найти свою нишу. Когда мы все чувствуем себя очень неуютно, мы пытаемся найти это уютное место. Я думаю, что это хорошее слово, неслучайно появившееся в этом году.
У меня есть свои пристрастия. Это слово появилось пораньше. Недавно ехал с дачи и думал, как раздражают автомобилисты, которые обгоняют поток машин по обочине. Выяснилось, что есть такое слово — «обочечник». Оно меня очень порадовало. Такое слово-упрек. Есть еще смешные слова, часто придуманные, появляющиеся сразу в рамках какого-то мема или потом провоцирующие создание таких мемов. Мне очень понравилось слово «пухосос». По поводу этого слова сразу возникли и отдельные мемы, и даже песни, где обыгрывается слово «пухосос».
А есть у вас нелюбимые слова, бесячие, как сейчас говорят?
Максим Кронгауз: У меня как у лингвиста нет таких слов, а как у носителя языка, наверное, бывают. Но я сейчас скажу о другом. В этом году до массового употребления докатились военные слова. Довольно активно стали использоваться слова «дрон», «беспилотник», аббревиатура «БПЛА». Это свидетельство того, что это коснулось всех. Если раньше это было где-то далеко и в русский язык особо эти слова не входили, то сейчас вошли. И конечно, разные слова, которые связаны с блокировками, с интернетом, — белые списки и прочее. Я не могу сказать, что не люблю эти слова, но то, с чем они связаны, конечно, вызывает у меня не самые приятные ассоциации. К языку никаких претензий нет. Язык отражает то, что волнует. Но интересно как раз то, что это появилось не сразу.
В публичном поле мы все довольно долго уже видим борьбу за родной язык, возникают все новые и новые требования закона в отношении бизнеса, все переделывают вывески на русскоязычные. Вы как специалист видите тенденцию к делатинизации? Видно ли по языку, что люди хотят больше русскими словами называть свои бизнесы?
Максим Кронгауз: Я бы поспорил со словом «хотят». Мне кажется, что не хотят, а вынуждены. Действительно, тенденция есть. Кроме того, появилась новая тенденция, когда люди запрашивают институты русского языка и обращаются к лингвистам, пишут письма в официальные инстанции с просьбой включить в словарь некое слово. Не потому, что оно пришло в русский язык, а потому, что оно используется где-то в названиях и если его не включить в словарь, то его нельзя будет использовать. Это обеспокоило бизнес: если слово не попадает в словарь, то его нельзя использовать, даже если оно уже используется как некая торговая марка или как-то еще.
Насколько новые слова, в том числе из молодежного сленга, важны для языка? И насколько они общеупотребимы? Вы, например, пользуетесь ими, можете что-то по-зумерски?
Максим Кронгауз: Ваш вопрос содержит в себе некоторое лукавство. Дело в том, что сленг — уже язык. Очень неприятная тенденция, когда языком считается только литературный язык. Вокруг литературного языка есть еще много разного, интересного, важного. В частности, молодежный сленг, язык интернета, и даже неправильность тоже важна. Сленг — это очень важное явление. Для литературного языка, мне кажется, он во многом является его питательной средой.
Можно вспомнить ряд слов, которые приходят в словари и становятся вполне обычными словами литературного языка: гламур, тусовка, слова из интернета, такие как «блог» и «лайк». Все эти слова еще недавно не существовали, потом возникли и существовали в своей нише, а сейчас вполне употребительные. Из тех слов, которые не вошли, но очень близки к этому, и я считаю, что уже пора включать, я бы назвал слово «хайп», в свое время взорвавшее язык. И чуть более поздняя парочка «хейт» и «хейтер» — тоже заполнили определенную лакуну демонстративной ненависти, прежде всего в интернете.
И вообще, за сленгом очень интересно наблюдать: там происходят разнообразные любопытнейшие процессы. И они происходят очень быстро, мы видим их начало и конец. В литературном языке изменения тоже, безусловно, существуют, но протекают очень медленно и часто не доходят до конца, потому что есть сдерживающие факторы. Например, во многих глаголах ударение переходит с окончания на корень. Когда-то мы говорили «мани́т», сейчас это считается устаревшим — правильно «ма́нит». Но при этом есть «звони́т», которое многие говорят неправильно, и это считается главным показателем неграмотности. Культура как бы говорит: «Стоп, в этом глаголе ни за что не перетянем ударение». Так что в литературном языке есть некие жесткие ограничения, которые часто не дают тенденциям дойти до конца. А в сленге таких механизмов нет, и все доходит до конца.
Очень интересно смотреть на какие-то словообразовательные процессы. Появляются прекрасные виды слов, очень экспрессивные: досвидос, полтос, видос, скидос. Очень эмоционально и живо. Нежданчик, загулянчик. Я люблю слово — хотя некоторые его ненавидят, и вообще эти слова всегда вызывают дискуссию — молодежное словечко «норм». Это сокращения-обрубки, но они тоже часто употребляются в том числе в комической поэзии. Очень интересно, что они всегда вызывают неоднозначную реакцию. Кто-то их использует, а кто-то бесится.