Как именно охраняются иконы? В чем уникальность «Троицы» для российской культуры? И почему за рубежом отечественную иконопись ценят больше, чем у нас?

Сегодня обсуждаем особо охраняемую тему. Шедевр Андрея Рублева, икону «Святая Троица», изъяли из иконостаса собора Троице-Сергиевой лавры. Согласно информации инсайдеров, причиной могло стать повреждение климатической витрины, в которой находилась икона. В РПЦ заявили, что сохранность «Троицы» проверяет Третьяковская галерея, и эту проверку назвали плановой. Разобраться в тонкостях охраны иконописных шедевров нам поможет историк, куратор, экскурсовод Павел Котляр. Начнем с деталей. Мы общались с искусствоведом Ксенией Коробейниковой, которая сама ездила в лавру, и она говорит, что речь идет о повреждении климатической камеры. Расскажите, насколько это может быть серьезно и что представляют собой такие устройства?
Павел Котляр: Это очень высокотехнологичное дорогостоящее оборудование, которое чаще всего производится в Европе или в мире, по крайней мере, точно не у нас. Никакой конкретики в данном случае не имеется, поэтому это действительно может быть что угодно. Это может быть и сбой температурно-влажностного режима, его постоянного поддержания. Это может быть условно разгерметизация. Можно гадать как угодно. Главное, чтобы это вовремя ликвидировалось, а иконе не наносился при этом ущерб. То есть это, если хотите, пространство с микроклиматом. И этот микроклимат должен быть постоянным и управляемым извне.
Правильно ли понимаю, что в музее икона хранится без этого устройства?
Павел Котляр: Зависит от иконы. Я думаю, что все-таки в Третьяковской галерее, когда «Троица» была в постоянной экспозиции, там обеспечивались все условия для ее сохранности. Другое дело, что когда была передача иконы церкви, одним из аргументов было то, что здесь мы создадим суперсовременную систему, которой не было даже в музее. Но в целом, когда ты идешь по экспозициям ключевых музеев, например Русский музей, где хранится «Ангел Златые Власы» — один из главных шедевров древнерусской живописи. И по тому, как он там висит, честно, есть определенные вопросы. Так что эта проблема комплексная, но особый резонанс вызывает «Троица».
Как раз про резонанс. Как вы думаете, будут ли последствия у этой истории? И может ли измениться как-то подход к хранению «Троицы»? Например, в некоторых телеграм-каналах появились утечки, что в Минкульте очень обеспокоены ситуацией.
Павел Котляр: Я охотно верю, что в Минкульте обеспокоены ситуацией, потому что все равно отвечать им. Более того, в Минкульте есть значительное число чиновников, действительно понимающих ситуацию и являющихся заложниками волевого политического решения об этой передаче. Поэтому я не вижу сценария, в котором икона могла бы вернуться в Третьяковскую галерею в ближайшее время. Но ситуация, в которой икона будет какое-то время в реставрационных мастерских либо на перемонтаже в этой капсуле, она вполне вероятна.
Насколько быстро нарушение климатических условий может оказать вред произведению? Были ли в мировой практике примеры, когда это имело печальные последствия?
Павел Котляр: Понимаете, музейщиков очень часто можно воспринять как чуть-чуть людей все-таки не от мира сего, которые слишком носятся с этими своими шедеврами, буквально здесь не дышать, там не трогать. Если мы обратимся к бытовым даже ситуациям, возьмите лист, на котором что-то написано, и положите на подоконник на неделю. После этого вы увидите, что с ним произошло с точки зрения света, выгорания и прочего. Все эти правила придуманы не зря. И когда речь идет о выдающемся шедевре, который насчитывает столетие истории, который при этом на доске с хрупким красочным слоем, как минимум ввиду его ценности должна быть постоянная реанимация. С этим действительно нельзя ни в коем случае шутить. И никто не знает подлинность фотографий, которые расходятся по Сети. Но есть фотография, где очевидно, что трещина в доске, что там проступил реставрационный клей, это как раз такой сигнал SOS, требующий срочного вмешательства. Ну а про мировую практику, с сожалением надо признать, что в мире, в Европе и в первую очередь во Франции сейчас большие проблемы в музеях и везде и с сохранением культурного наследия, и с безопасностью, и с бесконечными кражами, так что главное, чтобы мы знали, где находится икона.
По аналогии можно вспомнить: Владимирская и Донская иконы Божьей Матери тоже были переданы РПЦ и выставлены сейчас в храме Христа Спасителя. Для них тоже применяются аналогичные особые капсулы, особые условия?
Павел Котляр: Об этом пишут, но, понимаете, мы же живем в медийном пространстве. О более кликабельной теме мы говорим, о менее кликабельной не говорим. Владимирская икона не настолько известна в массовом сознании, чем «Троица», хотя она, если так очень цинично, ценнее. То есть она старше как минимум, не менее ценна. При этом такого резонанса не вызвала. А есть истории, где идеально все выставлено и показано в сотрудничестве в том числе с церковью. Например, во Владимиро-Суздальском музее-заповеднике в основном здании музея демонстрируется после уникальной реставрации икона Богоматери Боголюбская. Это проект, в котором церковь, получается, передает икону для реставрации и выставления в музее. В музее это отдельное помещение, затемненное, с потрясающим климатом, светом, то есть ты находишься там как будто в капелле. То есть там люди и молятся, и плачут. Без преувеличения это производит исключительное впечатление. Но мы тем не менее этим как-то не пользуемся, хотя это совсем рядом. То есть комплексная проблема. Знаете, как на выставке Серова мы стоим в многочасовой очереди для «Девочки с персиками», потом она висит в Лаврушинском переулке, и никто к ней не ходит.
Как вы считаете, должны ли быть публичными, общеизвестными подробности перемещений, проверок и прочих эпизодов биографии настолько важных для нашей культуры шедевров?
Павел Котляр: Уверен в этом. Но музей — это все-таки такой абсолют по защите памятника. Если памятник перемещается из музея куда-то, тогда информация о судьбе данного памятника точно должна быть публичной. И это как раз снимет вопросы. Короткой строкой новость, что икона отправилась на плановый профилактический осмотр, поэтому ее нет в лавре.
Если смотреть шире, почему «Святая Троица» Рублева считается вершиной русской иконописи?
Павел Котляр: До XX века у нас не было канона о шедеврах древнерусского искусства. Этот канон сформируется, когда уже после революции будет системно производиться изучение тех памятников искусства, которые будут изыматься из церквей. Это очень тяжелая, болезненная тема, потому что церковь после революции переживает тяжелейшие времена. Но комиссия по делам искусств и Народный комитет просвещения системно спасают те шедевры, те произведения искусства, то есть, условно говоря, в антирелигиозной стране присваивает им иную ценность. То есть что это теперь общегосударственные ценности вне зависимости от того, веришь ты в бога или не веришь в бога. Поэтому это нельзя выбрасывать, сжигать и так далее. Не все удалось отстоять, храм Христа Спасителя был взорван, но эти вещи все-таки сохранили, и как раз «Троица» Рублева была раскрыта от позднейших окладов, записей, неудачных реставраций. И тогда раскрылись эти слои. Икона была датирована, изучена, было установлено авторство, то есть всего лишь 100 лет этому нашему знанию. И она стала общим каноном. «Троица» стала частью общего знания. То есть, условно говоря, Александр Пушкин никакую «Троицу» Рублева не знал, как и Владимирскую икону Божьей Матери. И это стало возможно только в результате перехода этих объектов из статуса части церковного интерьера в произведение общенационального уровня искусства. А дальше должен быть баланс. Если совместно показывать и как религиозный сакральный объект, и как произведение искусства, главное — это не навредить и ни в коем случае не утратить.
Что можно сказать о ценности и важности нашей иконописной школы в мире? В свете внешнеполитических обострений и прочего, в чем мы живем, поменялось ли это отношение?
Павел Котляр: Вы знаете, в мире не поменялось точно. То, что русская иконописная школа является уникальным мировым явлением, которое ценится даже банально в денежном эквиваленте и на аукционах, и везде невероятно сильно, в этом у меня нет никаких сомнений. И на самом деле, если максимально жестко, то наш вклад в мировое изобразительное искусство — это как раз иконы и авангард. И то, и другое мы знаем хуже всего. И я советую походить по залам древнерусского искусства, абстрагироваться чуть-чуть от серьезности религиозной каноничности, и выяснится, что это потрясающий мир, в котором свободы художественного выражения было достаточно. Это правда фантастически сильно. Это то, что надо очень-очень беречь. И это точно пригодится еще не только будущим поколениям россиян, но и всему миру.