Андроид в буклях: автоматоны как предмет коллекционирования

Вы стоите на светофоре, а «зебру» пересекает четырехколесная коробочка «Яндекса». На Monaco Yacht Show гостям с борта 111-метровой яхты Leviathan машет рукой робот-гуманоид. Мы уже живем в мире, где и в закрытом пространстве для супербогатых, и на улице мегаполиса роботы обитают бок о бок с людьми. И дальше их будет только больше.

Эта повсеместная экспансия алгоритмов породила тихую, но невероятно изысканную фронду — увлечение антикварными автоматонами. Механические предки современного ИИ и раньше были объектом страсти узкого круга коллекционеров, но сегодня это увлечение приобретает особую эстетику с налетом декаданса.

Современный робот симулирует жизнь с помощью пикселей и кода. Автоматон же делает это через чистую физику — шестеренки, рычаги, кулачковые механизмы и противовесы. Вы буквально видите и слышите, как рождается движение. В каждом изгибе фарфорового лица французской куклы, в каждом стежке ее выцветшего шелкового платья и в ювелирной гравировке золотой табакерки чувствуется рука мастера, который жил 150-200 лет назад. В современных роботах если и есть индивидуальность, то связана она лишь с тем, что это опытный образец, еще не клонированный на конвейере.

Заводя пружину антикварного механизма, вы запускаете точно такой же цикл движений и ту же самую мелодию, которую слышал европейский аристократ или китайский император. Вот вам и путешествие в пространственно-временном континууме — без всяких черных дыр, гиперпространств и даже без необходимости вставать из любимого кресла.

Подобное коллекционирование — увлекательное интеллектуальное приключение. Одержимость автоматонами заставит коллекционера досконально разобраться в старинных часовых калибрах, типах музыкальных гребенок и истории текстиля, а также понимать, как мастера прошлого умудрялись передавать анатомию человеческого дыхания или трепетный взмах крыла птицы с помощью бездушных кусочков латуни и стали.

Порог входа

Финансовый порог входа здесь очерчен жестко. Если бюджет ограничивается парой тысяч долларов, максимум, на что можно рассчитывать, — это механические поющие птички в латунных клетках середины XX века от немецкой мануфактуры Karl Griesbaum или скромные заводные игрушки от Roullet & Decamps периода их заката. Но настоящая фронда начинается там, где цифры на ценниках приобретают пять, а то и шесть нулей.

Серьезные коллекционные объекты — например, созданные в конце XIX века куклы парижских мастерских Леопольда Ламбера или Виши — стартуют на закрытых торгах от 15 тысяч до 40 тысяч долларов.

Но настоящие войны идут за шедевры эпохи Просвещения. Когда на торгах появляется редчайший лот вроде императорских часов-автоматона конца XVIII века, созданных в мастерских Гуанчжоу, европейские старые деньги и азиатские миллиардеры теряют самообладание. Последний такой триумф зафиксирован, когда китайский магнат Лю Ицянь с легкостью отдал 3,7 млн долларов за позолоченный хронометр, где под бой курантов латунные бессмертные начинают свой бесконечный танец вокруг бьющих из стекла механических фонтанов.

Для тех, кто не готов сразу штурмовать миллионные вершины, существует стратегия среднего бюджета. Ее суть — охота за предметами так называемого второго эшелона конца XIX — начала XX века от французских мануфактур уровня Lambert, Renou или Phalibois, но с обязательным условием: сюжет механики должен быть редким и нетипичным. Дело в том, что рынок перенасыщен стандартными, клишированными «девочками, пьющими чай» или куклами, пускающими мыльные пузыри. Они предсказуемы. Совсем другое дело — автоматон, выполняющий на ваших глазах сложные фокусы с исчезновением предметов, или редчайшие механические сцены с элементами острой политической сатиры своего времени. Инвесторы прекрасно знают: именно уникальная фабула и дефицитный сюжет заставляют лоты среднего регистра расти в цене намного быстрее рынка.

Пещеры сокровищ

Охота идет на трех главных территориях. Во-первых, это специализированные сессии крупнейших аукционных домов вроде Sotheby’s и Christie’s или дома поменьше калибром, как французская Galerie de Chartres. Во-вторых, это элитарные дилеры, чьи контакты передаются вполголоса. И наконец, третий, самый детективный путь — поиск «спящих» лотов на блошиных рынках Парижа вроде Les Puces de Saint-Ouen, где покрытый вековой пылью сломанный автоматон может быть ошибочно оценен старьевщиком как «просто старая кукла».

Кому потом продать?

С точки зрения инвестиций рынок антикварных автоматонов подойдет для консервативного долгосрочного сохранения капитала со своими правилами игры. Здесь не заработаешь 100% годовых на спекуляциях, но это неплохой способ защитить крупные средства от инфляции.

Автоматоны XVIII-XIX веков — невосполнимый ресурс. Их больше не производят, а технологии мастеров прошлого (таких как Жаке Дро, Виши или Рулле и Декан) практически невозможно повторить сегодня с той же исторической точностью. В периоды экономических кризисов материальные, осязаемые шедевры искусства традиционно растут в цене.

Небольшая золотая табакерка с поющей птичкой от Frеres Rochat размером с ладонь может стоить 100-250 тысяч долларов. Это делает коллекцию очень компактной и мобильной для транспортировки и хранения по сравнению, например, с громоздкой антикварной мебелью или коллекцией классических автомобилей.

Рынок автоматонов глобален. Если в одной стране падает покупательная способность, лот всегда можно выставить на аукцион в Лондоне, Гонконге, Нью-Йорке или Женеве. Ключевыми драйверами роста цен в последнее время выступали коллекционеры из Китая и стран Азии, которые активно скупают европейскую механику, созданную в свое время для императорского двора династии Цин.

Однако быстро продать автоматон по рыночной стоимости невозможно. Подготовка к аукциону, экспертиза и сами торги могут занять от шести месяцев до года. Если вам срочно понадобятся деньги, придется продавать дилерам с огромным дисконтом (30-50%).

Механика требует идеальных условий. Шелк и бархат на куклах выцветают от солнечного света и разрушаются от сырости, старинные смазочные масла засыхают, а металл подвержен коррозии. Вам понадобятся услуги высококлассных часовых реставраторов, работа которых стоит очень дорого. Ошибка при заводе пружины может моментально снизить стоимость предмета вдвое.

Из этого можно заключить, что если вы сами не фанат, то автоматоны могут стать инструментом диверсификации уже существующего крупного инвестиционного портфеля в антиквариате, скажем на 10-15% от общего капитала.

Главное правило этого рынка: покупайте только то, что вам искренне нравится, чтобы эстетическое удовольствие от владения шедевром компенсировало его низкую ликвидность.

Действие — первое

Чтобы прикоснуться к этой механической магии, совершенно не обязательно открывать чековую книжку или нанимать швейцарских реставраторов. Мировая география созерцания автоматонов столь же элитарна, сколь и сам рынок, но она дарит шанс увидеть шедевры в действии.

Меккой для ценителей всегда считалась Швейцария — а именно Музей искусств и истории в Невшателе. Здесь хранятся три легендарных андроида, созданных лично Пьером Жаке-Дро и его сыном в 1770-х годах: «Писец», «Музыкантша» и «Рисовальщик». Последний — фарфоровый мальчик в бархатном камзоле — до сих пор шокирует публику: под тихий стрекот сотен латунных шестеренок его рука с карандашом начинает двигаться, и он с исторической точностью выводит на бумаге четыре сложнейших рисунка, включая портрет короля Людовика XV, периодически сдувая угольную пыль с листа.

Не менее важной точкой паломничества остается парижский Музей искусств и ремесел, где можно встретить «Игрунью на тимпане» — куклу, созданную по заказу Марии-Антуанетты, которая не просто имитирует движения, а физически ударяет молоточками по струнам, исполняя мелодии Глюка.

Если же говорить об Азии, то здесь сошлись две противоположные, но одинаково завораживающие традиции. В Пекине за стенами Запретного города Галерея часов хранит колоссальную коллекцию так называемых цзыминчжун — механических часов-автоматонов, присланных в дар императорам династии Цин. Главная легенда этой коллекции — гигантский автоматон-писец английской работы, который макает кисть в чернила и каллиграфическим почерком выводит на бумаге китайские иероглифы, желающие императору долголетия.

В то же время в Японии развивалась своя, абсолютно самобытная и мистическая ветвь механики — куклы каракури-нинге. Их лучшие образцы сегодня можно увидеть в Музее каракури в Такаваме или на фестивалях в префектуре Айти. В отличие от европейских автоматонов, созданных для демонстрации роскоши и триумфа науки Просвещения, японские каракури создавались для театра и религиозных ритуалов. Их механизмы делались из китового уса и дерева, а движения подчинялись законам этикета. Так, кукла двигалась к гостю, останавливалась, ждала, пока тот возьмет чашку чая, и возвращалась назад, как только пустая пиала оказывалась на подносе. В этих деревянных шестеренках жила типично японская попытка разглядеть божественное начало ками в неживой материи.

Россия в этой географии занимает особое, царственное место благодаря Государственному Эрмитажу в Санкт-Петербурге. Главная жемчужина Павильонного зала — знаменитые механические часы «Павлин» работы лондонского мастера Джеймса Кокса, приобретенные Екатериной Великой по совету князя Потемкина. Это единственный в мире крупный автомат XVIII века, дошедший до нас в абсолютно аутентичном и полностью действующем состоянии. Раз в неделю, по средам, кураторы заводят этот гигантский позолоченный сад, и время превращается в тотальный театр: сова вращает головой под звон колокольчиков, павлин распускает роскошный хвост, а петух завершает цикл утренним криком. Запустить этот механизм — значит заставить ожить саму ткань имперской истории.

Одна из самых грандиозных, полных и ошеломляющих коллекций механической жизни в мире сегодня находится не в альпийских предгорьях, а в самом центре Москвы. Речь идет о частном музее «Собрание» на Солянке, созданном бизнесменом и меценатом Давидом Якобашвили. Четырехэтажный особняк скрывает в себе настоящий механический Ватикан. Здесь антикварные автоматоны не просто стоят на полках — они органично соседствуют с грандиозными музыкальными шкатулками, гигантскими ярмарочными органами, полифонами и редчайшими самоиграющими инструментами прошлого, составляя единую симфонию ушедших эпох.

Здесь, в звенящей тишине залов, можно своими глазами увидеть и тех самых поющих птичек братьев Роша, запертых в золотых табакерках, и меланхоличных клоунов конца XIX века, и сложные жанровые сцены, созданные парижскими гениями латуни. Главная ценность «Собрания» даже не в объеме фондов, а в том, что благодаря собственной уникальной реставрационной лаборатории музея эти предметы остаются живыми. Они не просто пылятся за витринами — они дышат, поют, двигаются и играют свои вековые мелодии, доказывая, что человеческий гений способен обмануть время без помощи цифровых костылей.