С Павлом Лунгиным беседовала Александра Сидорова.
Павел Семенович, на фестивале «Маяк» была большая премьера сразу «Четырех жизней Петра Мамонова». Я обратила внимание, что люди абсолютно разного возраста очень тепло, живо реагировали на это кино, которое, несмотря на то что про взрослого человека, да и снято взрослым, опытным человеком, — жутко молодое, драйвовое, бешеное. На ваш взгляд, в чем феномен этой, так скажем, крутизны Петра Мамонова в любую эпоху? Будь то в девяностые, будь то в нулевые, и будь то сейчас, когда его с нами уже нет.
Павел Лунгин: Он особенная личность. Как Ваня Охлобыстин сказал в этом фильме, что, если бы он жил в старые времена, его бы почитали как языческого бога. Его энергия и талант саморазрушающий, опасный, клоунский, мучительный. Он, видимо, гипнотизировал людей.
Он делал это в каждой из своих ипостасей, а вам удалось вычленить четыре?
Павел Лунгин: Я сразу увидел, что у Мамонова есть четыре жизни и что эти четыре жизни как бы вытекают одна из другой, но они совсем разные. И в нем тоже его языческая какая-то натура самосжигания. Впрочем, наверное, это вообще основа любой религии. По крайней мере, можно сказать, что этот человек всю жизнь искал кайфа. И этот кайф — это какое-то, конечно, для него было, видимо, главное слово, потому что, мне кажется, что он мучился в жизни. У него была некоторая обнаженность, нервные окончания такие, что ему тяжело было с людьми и люди ему были необходимы в то же время. И вот от этого кайфа, этой минутной, мгновенной легкости, какой-то легкости жизни, обезболивания тащило его сначала к водке, потом к рок-музыке, к знаменитостям, сделало из него мимоходом актера выдающегося. И в результате он пришел к Богу как к некоторой высшей правде и сущности. По сути дела, это просто вечная русская сказка об Иванушке-дурачке, который ищет правду какую-то.
Вы в этой сказке действительно помогли ему открыться как актеру. И мне кажется, если бы вас в кадре не было, эта история была бы неполной.
Павел Лунгин: Да. Оказалось, что я являюсь каким-то связующим звеном. Все-таки я думал, что хватит одного авторского взгляда на это, и пытался быть таким объективным, беспристрастным, но в результате без меня не склеилось это. Все-таки надо сказать, что некоторую жизнь я ему принес тоже. Вот жизнь актерская шла, конечно, от меня. Я не подозревал, что в то время, когда он снимался у меня в «Такси-блюзе» в 1990 году, он, оказывается, в это время старательно разрушал свой десятимиллионный контракт с Warner Bros. и распускал свою команду знаменитую «Звуки Му», которая до сих пор еще жива, и ее кому ни скажешь — «Звуки Му», все, в общем-то, знают, что это такое. То есть я был в начале этой его третьей жизни. И надо сказать, что он сам пришел к Богу, но, конечно, окончательную форму его такого полуюродивого служения ему дал фильм «Остров» — тоже нашел ему ту форму, которая вытащила его в четвертую жизнь.
Вы говорите в одной из сцен, что Петя не актер, а личность. Может, актерам обидно будет, когда они эту фразу услышат?
Павел Лунгин: Актера обидеть невозможно. Актеру надо дать роль, а еще лучше — деньги. В актере должна быть некоторая пустота, потому что туда вливаются разные смыслы, содержание. Хороший сосуд — пустой сосуд. Ты можешь в него налить и вино, и воду, и масло, и все, что угодно. Пете почти некуда было вливаться, он был полон от горлышка уже. Поэтому его личность, его проживание — сложно это описать, но он действительно не был актером, потому что он, в общем-то, не перевоплощался. Мы видим, как перевоплотился, например, Витя Сухоруков, который из ужасного бандита вдруг стал потрясающим настоятелем монастыря — благостным, растерянным. Это настоящее перевоплощение актерское. А Петр просто как личность украшал, как драгоценный камень. Вот он один — твердый, его не обработаешь, он сверкает каким-то образом.
У вас сейчас в работе другой фильм, тоже про личность. Вы вчера сказали, что это Лермонтов, играть его будет Хаски. Именно сейчас ваше обращение к двум таким личностям, оно наверняка же неслучайное, это наверняка попытка, возможно, что-то нащупать, чему-то противостоять в тренде времени, в тренде того, что показывают, о чем говорят другие. Или, наоборот, тяга к большим личностям — это то, чего нам сегодня не хватает?
Павел Лунгин: Ну как раз тяги к начальству нам не занимать, в общем-то.
А я имею в виду не начальство, а именно творческих величин. И Лермонтов, и Мамонов — это действительно явление?
Павел Лунгин: Мы всегда жили, конечно, в эпоху ярких личностей. Если в кино, это был Андрей Тарковский, Элем Климов, Алексей Герман. Это были маяки. Их можно было ненавидеть, они раздражают, но они светили где-то, они были. Также были и писатели. Мы выросли в обожании Мандельштама и Пастернака, мы выросли все под влиянием Высоцкого. Какое слово Высоцкого ни скажи, все помнят его песню. А сейчас какое-то безвременье серое. Я даже не знаю, кто сейчас является авторитетом. Даже не авторитетом: авторитет — это неправильное слово. А кто является этим, кто свет дает для корабликов, которые плывут в темноте. Наш фестиваль называется «Маяк», и это неслучайно, потому что в то же время актуальное кино, так называемое наше современное молодежное, оно путается, блуждает еще в темном море. Им нужен маяк, они путаются и в жанрах, и сами еще как-то не понимают. Все, что он сделал, он сделал с 23 до 27 лет. Весь огромный блок, все эти стихи, роман, пьеса, две войны, тюрьма, две дуэли, бесконечные романы, ссоры, дружба — все это произошло за четыре года. Это то время, когда наш современник будет решать: пить ему кофе с кокосовым молоком или с овсяным. Вот этого не хватает этому времени. Больших вопросов и больших героев, получается, на которых действительно в чем-то можно равняться. Да, и это, наверное, главная проблема современного молодого кино.
Вы все-таки много ездите по фестивалям, несмотря на всю вашу занятость, и на «Маяке» не впервые. Вот какие-то болевые точки современного авторского кино, помимо того, о чем вы уже сказали, вы нащупываете же наверняка?
Павел Лунгин: Да, я бы сказал, что это прежде всего ужасное искушение деньгами, которого никогда не было. Может быть, это вообще главное искушение нашего мира сейчас, потому что деньги, конечно, ценность, но они не могут быть единственной ценностью. И когда деньги оказываются единственной ценностью — это уже поклонение золотому тельцу. Хочется очень людям даже не то что себе денег, а большие бюджеты, дорогие фильмы. Для дорогих фильмов надо идти к государству, чтобы идти к государству, надо брать какие-то официозные, официальные темы. А мы еще мастерили кино на коленке. И в этом было что-то совершенно очаровательное и живое. Кино — это живое дело. Кино — это первый фильм. Что такое первый фильм? Это компания друзей, банда. Они объединились вокруг какой-то идеи, вокруг мысли, вокруг истории, сюжета, снимаются у себя в квартирах, дают свою одежду друг другу. Вот этот вот дух веселого творчества, отчаянного, совместного, может быть, он будет появляться снова. Он не может не появляться. Вот, например, в фильме
«Картины дружеских связей». Я чувствовал прямо, что они снимают без денег, снимают сами. В
фильме «Здесь был Юра» есть это. Дух такой, как я снимал. Там половина актеров — в моих рубашках, потому что ты ищешь что-то, надо что-то надеть. Я снимал всегда в своей квартире, потому что быстрее и легче снять в своей квартире, чем искать. А сейчас приходит к тебе важный человек-скаутер, который ищет специально. Мы снимали по-другому. Но это, конечно, все не главное. Главное, что нет смыслов. Это я такую длинную историю рассказал вам про то, что кино потеряло характер какого-то народного праздника, площадного веселья, как когда-то была опера, театр, вот все вот эти, цирк, в кино что-то есть. Было всегда в хороших фильмах от цирка, от бродячего. Но главное, что какая-то потеря смысла произошла, вообще потеря смыслов. Поэтому «Маяк», не знаю, должны появиться новые люди, должны появиться новые маяки, но мы все находимся в некоторой растерянности, я вам скажу прямо. Наша культура находится в состоянии мутации. Она переламывается. Что-то сломалось, новое не появилось, и вот это мутация нашей культуры, и поэтому так жить вроде уютно, а вроде и неуютно. Поэтому нет опор.
Сказали про деньги, сказали про смыслы, а я когда прочитала еще на начальном этапе описание ваших «Четырех жизней Петра Мамонова», удивилась, увидев имена продюсеров — Борис Титов. Он же раньше кино вообще никак не занимался. Это вы ему предложили поучаствовать в этом фильме? Он сам пришел? И наверняка это же не только участие финансовое, но и смысловое с его стороны было.
Павел Лунгин: Борис просто мой друг, товарищ мой. Я его, конечно, втянул в эту авантюру и заставил слегка раскошелиться, но не сильно. Он к кино никогда не имел отношения. Может быть, сейчас он заболел. Он влюбился в этот фильм. Он даже пытался его перемонтировать и пытался что-то делать и делать что-то свое. Он дико вдруг увлекся. Ему казалось, что этот образ человека преображенного очень важен для современных людей. Ему хотелось сделать что-то типа «Острова-2». Но Петя — это не «Остров-2». Он влюбился, он возился, он переживал и переживает до сих пор, и это, конечно, очень приятно. Конечно, было искушением сделать из Мамонова фигуру современного святого. Вот тот самый маяк, один из маячков. К тому же он сам в последнее время был склонен к проповеди. Для меня святой молчит. Вот если выделить фильм «Царь», то там Олег Янковский играет роль Филиппа — святого признанного, канонизированного. И он у меня молчит всегда. Один раз он открывает рот, чтобы обличить царя. Но, в принципе, это человек, который смотрит, чувствует и живет внутри. Поэтому Боре больше хотелось из Мамонова сделать некоторые образы, да. Он вдруг так за это схватился. Но что мне нравится в этом фильме, что мы видим метущуюся, противоречивую душу художника, в котором все есть: и Бог, и дьявол, и черт, и талант необъяснимый. И как раз в этой живой противоречивости его — в этом и есть гуманизм этой личности и смысл. Все-таки, видимо, единственный смысл — это гуманизм, интерес к людям, любовь к людям, тайна человеческого лица. Для меня это по-прежнему является важными очень вещами.
А такие истории, когда большой бизнес так вовлекается в такие большие кинопроекты и помогает ему и словом, и делом, — это сейчас скорее в наши непростые времена редкость и исключение или все-таки вы видите, по вашим наблюдениям, интерес со стороны большого разнопланового бизнеса к киноиндустрии, к кинопроизводству больших и небольших проектов?
Павел Лунгин: Нет, это скорее атавизм, это скоро отвалится, потому что, в общем, конечно, все финансирование кино сейчас в руках государства. Есть разные уровни, есть фильмы так называемые авторские, хотя непонятно, что это значит, все фильмы, по сути, авторские. Небольшие бюджеты дает министерство культуры, большие бюджеты дает Фонд кино. Личного капитала все меньше и меньше. Это практически редкость. Было какое-то время, но оно тоже было такое болезненное, из Сибири приезжал золотопромышленник и говорил: «В Канны отвези. Я денег дам, сними мою жену». Это есть и будет, конечно, потому что это Россия. Но в общем, мне кажется, что частный бизнес все меньше входит в кино, оно перестало быть хобби. Он входит в театр, много дают денег на театр. В театре есть некоторая уникальность, бесполезность, бессмысленность. А так как кино превращается само все больше в бизнес, то в бизнес уже таких денег не вкладывают. От бизнеса хотят бизнес, а хорошие фильмы редко зарабатывают деньги.
Еще, если можно, вот такую болезненную тему затрону. Мы ее обсуждали уже с другими коллегами. Искусственный интеллект в кино. Вы за или против? И может быть, как-то используете его в технических целях? Или все-таки большое искусство с искусственным интеллектом несовместимо?
Павел Лунгин: Какое-то время считалось стыдным снимать цифру, и все говорили: «А я на пленку». Есть вещи, которые приходят неизбежно. И искусственный интеллект — это, видимо, будущее в каком-то смысле. Смешно отказываться от будущего. Как использовать его в смысле порождения пространства, что, может быть, и не надо строить замки и рисовать летающих драконов, а вот они сейчас с экрана компьютера сами вылетят. Но пока еще все это изображение имеет некоторую такую глянцевую искусственность. И как правило, хорошие режиссеры чувствуют эту фальшь. Но я думаю, какими-то элементами мы явно будем его использовать, какими-то элементами. И я думаю сейчас, думая о Лермонтове, и денег, как всегда, не хватает. Мы делаем опыты, пытаемся поместить актера в среду, созданную искусственным интеллектом. Я в технике плох, я уже старый, и, наверное, молодые будут это делать роскошно.
Резюмируя наш с вами разговор, спрошу у вас, возможно, общую вещь, тем не менее: о чем, на ваш взгляд, сегодня действительно важно говорить со зрителем? Время непростое, кино в непростом положении, у зрителей разные свои какие-то личные тревоги. О чем сегодня важно действительно говорить, на ваш взгляд?
Павел Лунгин: Что человеком надо быть. Это, мне кажется, единственный и главный месседж, потому что люди относятся к себе как к функциям сами и превращаются в функции. Вот это живое, полноценное человеческое существование — это главное, что от нас сейчас ускользает. Может быть, мы сами рождаем антихриста какого-то, потому что он так много знает про нас уже, а ему всего там пять, шесть лет: про наши слабости, про наши сны, про наши преференции, что он, узнав, какие ты книжки читаешь, тут же безошибочно кроссовки тебе предлагает, я говорю в шутку. И тем не менее не потерять любви к слабому, к неправильному, к несовершенному, к теплому, к человеческому. Мне кажется, это главное.