Леонид Роберман: мне хочется, чтобы в театре не было этой дискотеки, не было все так похоже на плохую эстраду

Леонид Роберман: Правду говорят.

Леонид Роберман: Ходят больше, ходят дороже, ходят по несколько раз, но это касается театра, которым руковожу я.

Леонид Роберман: Что касается неудач, что я здесь впереди планеты всей. Потому что в этом году я побил все рекорды. Ибо из тех четырех спектаклей, которые выпустило наше агентство, два спектакля зритель не увидит, один не увидел никто, потому что я вынужден был его закрыть после внутреннего просмотра. Второй спектакль мы сделали и сыграли несколько раз, и я понял, что это тоже оказалось моей художественной неудачей. Я тоже закрыл этот спектакль после.

Леонид Роберман: Там было четыре показа, но это не имеет значения. Но на самом деле я очень благодарен этому году, и в первую очередь за эти две неудачи. С одной стороны, было такое ощущение, что я могу уже все. В конце концов, 30 лет агентству, 30 лет успешной работы. Видимо, как-то нос так полез кверху, вот Бог и щелкнул меня по носу, и сказал: «Э, не, дорогой мой, рано, рано возгордился». С другой стороны, благодаря именно этим закрытым мною спектаклям произошла некая внутренняя переоценка того, чем мы занимаемся. Скорее всего, изменится в определенном смысле подход и к выбору материала, режиссеров и актеров.

Леонид Роберман: Послушайте, они не могут себе этого позволить. Государственный театр.

Леонид Роберман: Я не могу рисковать отношением зрителя. Ведь если один раз они придут, увидят не то, скажут — ну, бывает. Второй раз они придут и разочаруются, ибо прежде всего зритель приходит за ощущением. И то, чем я занимаюсь, — это я торгую ощущениями. В данном случае зритель приходит для того, чтобы уйти из театра с определенным ощущением.

Леонид Роберман: Театр может быть любым, только он не имеет права быть скучным, безэмоциональным. Вот когда я понял, что эти спектакли оставляют, меня в первую очередь, безэмоциональным, я понял, что мне его нужно закрывать, потому что я буду терять зрителя, и они после этих двух спектаклей ко мне уже больше не пойдут. При этом при всем есть одно обстоятельство, очень сильно влияющее на это. То же самое может произойти в государственном театре, но в государственный театр они еще пойдут. Антреприза сейчас — это бранное слово, означает некачественный товар.

Леонид Роберман: Да, типа халтуры, понимаете? Я не хочу терять зрителя. В конце концов, мы 30 лет работали для того, чтобы зритель нам доверял. И, пожалуй, это самое ценное, что у меня есть. Если бы меня сейчас спросили: «Что для тебя самое ценное?» — я бы сказал: это доверие зрителя, который приходит к нам на спектакли.

Леонид Роберман: У меня сейчас идет 14 спектаклей. В конце концов, было бы не 14, а 12. Но есть для чего делать и эти оставшиеся спектакли, они бы дали мне возможность восполнить и сделать что-то следующее.

Леонид Роберман: А это мои успехи. Я благодарен 2025 году в первую очередь за кризис.

Леонид Роберман: Безусловно.

Леонид Роберман: Иначе бы их не было. Я не могу сейчас себе позволить.

Леонид Роберман: Да, Даниил Чащин и Петр Шерешевский. Это то, чем я горжусь. Спектакль, который сделал Шерешевский, — для гурманов, я наслаждаюсь этим спектаклем, сижу и получаю удовольствие от всего, что происходит на сцене. Я не могу назвать, и к счастью, и к огорчению, то же самое для себя и для другой публики, спектакль, в котором были бы такие мощные три работы: это Игорь Верник, это Полина Кутепова и Виталия Коваленко. И в принципе, когда блогеры, у которых появилась своя театральная премия, дали премию за лучший ансамбль, это была для меня очень важная и ценная премия. Ну и дальше Даниил Чащин, который завершил год с «Анной Карениной», спасибо ему.

Леонид Роберман: Я думаю, что для публики важно все: режиссер, артисты, название пьесы. Но самое важное для публики — чтобы кто-нибудь им ночью позвонил после спектакля и сказал: слушай, я был в таком театре, это надо смотреть немедленно. Беги. Это самое ценное, что есть. Ибо зритель идет в театр не после того, когда он прочитал информацию, он должен услышать.

Леонид Роберман: Как никогда работает сарафанное радио. Время, когда было достаточно одной афиши, закончилось. Театр за те 30 лет, что создано агентство, очень изменился. Когда театральное агентство начинало работать, выходил артист, личность, на сцену, и он заполнял собой все пространство. Это было столь мощно, это было столь неоспоримо и столь желанно, что больше ничего не было. Это был театр личностей. Они не играли, они жили. Им не нужно было ничего из того, что используется сейчас для привлечения внимания зрителя, им достаточно было выйти и произнести.

Леонид Роберман: И зритель молчит, потому что он понимает, что он встретился с чем-то великим. А великость эта определялась той жизнью, которой жили эти артисты, и в данном случае имя этого артиста, оно являлось гарантией качества. Когда мы приезжали в Иркутск, я помню спектакль с Арменом Джигарханяном, который мы привезли, мы сыграли его 11 раз. Спектакль с Еленой Яковлевой «Двое на качелях» мы играли восемь раз. Спектакль Романа Виктюка с Талызиной «Бабочки» прошел девять раз в одном городе. Вы можете себе представить ту степень интереса, который вызывал приезд данного артиста. Это было событие. Сейчас этого нет. Сейчас я могу назвать буквально три имени, наверное, которые гарантируют определенный уровень качества. В Москве. Безусловно, это Неёлова. Я не буду называть тех, кто работает у меня. Это Неёлова, в Петербурге это Алиса Фрейндлих и Басилашвили. Вот эти фамилии. Если их написать на маленьком клочке бумаги, все, больше ничего не надо, не нужно будет никакой рекламы, потому что зритель им по-прежнему доверяет.

Леонид Роберман: Мне тоже повезло, потому что, по крайней мере, у меня работают Мария Аронова, Виктория Исакова, Олеся Железняк. Есть еще целый ряд артистов, я горжусь тем, что они работают у меня, и в данном случае это тоже определенная степень доверия ко мне. Это результат работы целого агентства.

Леонид Роберман: Ну, смотря в какой.

Леонид Роберман: И смотря что за семья.

Леонид Роберман: У меня 25 тысяч.

Леонид Роберман: У меня есть и другие, у меня есть и за 1,5 тысячи.

Леонид Роберман: Но хорошо слышно.

Леонид Роберман: Да, дело в том, что, хотим мы или не хотим, но нужно задать себе вопрос: а к чему мы относим театр? Это сфера чего? Это сфера потребления? Либо это некая другая сфера?

Леонид Роберман: Какая функция? Нет, на самом деле это разница большая, потому что зритель, он очень изменился за это время, и я бы назвал это, сказал бы очень просто: зритель стал, да простит он меня, он стал менее разборчивым, с одной стороны. С другой стороны, появилось слово «модное».

Леонид Роберман: Безусловно, причем хожу на модные спектакли, на дорогие спектакли. Более того, чем дороже спектакль, тем его легче продать, потому как, если билеты стоят 25 тысяч рублей, значит, там что-то такое есть, понимаешь? Ну не могут поставить люди билеты за 25 тысяч, если там ничего нет. Поэтому это тоже является определенной гарантией того, что тебе что-то покажут стоящее. Театр стал модным, да.

Леонид Роберман: А движущих сил очень много, потому что все равно зарубежной эстрады нет, по-прежнему кино зарубежного нет, спорта практически тоже нет, куда люди могли ходить. Остался театр. Поэтому народ туда хлынул.

Леонид Роберман: Дело в том, что искусственный интеллект может сделать только техническую ошибку, а других ошибок он не может совершить. А искусство рождается там, где есть возможность ошибки. Оно рождается там, где его не ожидаешь. Поэтому там, где есть искусственный интеллект, как помощник он может использоваться, но только как помощник. Да чего говорить, приходишь на многие спектакли, видишь, слышишь эти пьесы, думаешь: человек не мог это создать, это искусственный интеллект. Есть некая канва, есть шаблон, по канве этой сделано, ты все угадываешь наперед.

Леонид Роберман: Вы знаете, я вспоминаю один момент в жизни театра. Я помню, что было очень модным, когда занавес не закрывался и не открывался: приходил зритель, и он сразу же видел декорацию. Это была такая новизна. Если правильно помню, это ввел в обиход Юрий Любимов в театре на Таганке. И потом это стало повсеместно. И через какое-то количество лет в театре на Литейном ставил режиссер Кирилл Филинов, который решил закрыть занавес и открыть его, как и положено было когда-то в театре. И вот премьера, решили все делать так, как договорились, помощник режиссера говорит: все, открываем занавес. Занавес открывают, нажимают кнопки, а занавес не идет, дергают за ручки — не идет. Филинов бежит за сцену, говорит: «Что такое?» — «Ну Кирилл, так 35 лет не открывали его!» Вот я очень надеюсь, что наступит момент в театре, когда весь интерес будет сводиться к тому самому актеру, которого когда-то называли — может, актера, может, режиссера — властителем дум. Вот мне очень хочется, чтобы было так, как раньше, чтобы не было этой дискотеки, которую заменяет свет, чтобы не было этих зонгов, чтобы не было все так похоже на плохую эстраду. Это то, во что превращается сейчас театр. Дело в том, что на смену тем глыбам, тем артистам пришла форма. Нужно же чем-то удерживать.

Леонид Роберман: При каждом театре был свой драматург, который писал, которого ставили, на которого ходили. В конце концов, тот же самый Булгаков, он был приглашен в художественный театр, и та самая нашумевшая сейчас история с Мольером — это же первая постановка была во МХАТе, если помню правильно, либо в 1936-м, либо в 1938 году. Поэтому театр понимал, что нужно выращивать, тот же самый Афиногенов, это, опять же, были заказы. Тот же самый Вишневский с его «Оптимистической трагедией», это был заказ театра драматургу. Они понимали это. Нынешние не очень понимают, а что значит понимают, а кто есть? Вы говорите, нет драматургии, а ведь если бы вы меня спросили, а какая у меня самая большая проблема, я бы вам сказал.

Леонид Роберман: А я вам скажу: мне некому заплатить деньги. Агентство хорошо работает, агентство зарабатывает, и я с удовольствием бы пригласил потрясающих, классных режиссеров, которые бы сделали замечательные спектакли. Их просто нет. Простите, я вам не назову даже пятерых человек, которых я пригласил бы не задумываясь.

Леонид Роберман: Петр Шерешевский один из немногих.

Леонид Роберман: Это немного. Это говорит только о высоком профессионализме, о результативности этого человека, о его востребованности. Если вы посмотрите на его судьбу, вы увидите, каким образом он пришел и появился в Москве и в Петербурге, и сейчас, видимо, то самое время, когда все, что было накоплено, получило возможности реализации, надо использовать этот момент. Но из всех этих спектаклей Шерешевского, которые вы посмотрите, вы ни про один не сможете сказать, что это случайная история. Это все выношенное, это все рожденное. Точно так же, как с тем же самым Антоном Федоровым, у которого ну нет случайных работ.

Леонид Роберман: Я был бы очень рад, если бы их было несколько. И вот мы назвали сейчас вам две фамилии.

Леонид Роберман: Три с Чащиным, я могу назвать еще пару фамилий людей, но не буду, потому что тем самым я буду обижать других людей, чьи постановки у нас идут.

Леонид Роберман: Да, два со знаком множества. Антон Федоров с «Мадам Бовари», который у нас идет, Петр Шерешевский с «Торговцами резиной» — это для меня было определенного рода открытием, и я им очень благодарен, потому что они мне подарили возможность порадоваться и порадовать других.

Леонид Роберман: С городами хорошо, с театром плохо, потому что есть, допустим, спектакль «Мадам Бовари», который требует определенного подготовленного зрителя, и я его могу везти буквально в несколько городов. В другие города не надо возить, потому что там нет зрителя, либо еще, либо уже, не будем это даже исследовать, нет зрителя для этого спектакля, и везти его туда не надо. Значит, он должен играться в Москве. Кто захочет, он приедет, пойдет и будет смотреть.

Леонид Роберман: Везде, где могу. Где я могу, я очень благодарен тем, кто позволяет мне.

Леонид Роберман: Это намного сложнее, потому что цены на билеты не возникают просто так. В цены на билеты заложена в том числе и аренда.

Леонид Роберман: Безусловно. Заложена и реклама, и все остальное. Поэтому в данном случае, когда аренда залов выросла ровно в два раза, то не надо удивляться, что у меня дорогие билеты, я иначе не могу.

Леонид Роберман: Нет, есть дефицит. Театры не всегда идут навстречу, и далеко не все театры так поступают. Для некоторых театров это возможность поправить свое материальное положение, поэтому они назначают какую-то невероятную цену. Вот у меня был случай в этом году, когда мне очень нужно было в один из дней сыграть спектакль, но мне назвали такую цену, которая мне показалась чем-то наглым, неуважительным по отношению к тому, чем я занимаюсь.

Леонид Роберман: Мы сделали несколько серьезных спектаклей, я хочу сделать спектакль с хорошим настроением. Я хочу, чтобы зритель уходил, улыбаясь, или чтобы это была полуулыбка.

Леонид Роберман: Это может быть комедия, это может быть мелодрама. Я хочу, чтобы появились несколько человек, о которых я думаю, чтобы они мне позвонили и сказали: «Леонид Семенович, я знаю, что сделать, но это я смогу сделать только у вас». Я скажу: «Браво! Спасибо!» Я хочу, чтобы поставили спектакли, опять же, с Антоном Федоровым, Шерешевским. Мне очень интересен режиссер Татьяна Тарасова. Это было одно из откровений этого года, когда я посмотрел ее спектакль, сделанный в ГИТИСе на курсе Кудряшова «Гамлет — ошибка». Мне это интересно, мне интересно, чтобы пришли и удивили меня, а потом чтобы мы вместе удивили зрителя. Потом, опять же, я говорю «удивить» и вспоминаю, Алексей Дикий, был такой выдающийся режиссер, который задавал сразу же вопрос: а чем удивлять будем? Вот удивить — это невероятно сложно.

Леонид Роберман: Рассмешить еще сложнее. Вы же знаете, вот попробуйте девушку увлечь, если вы ее рассмешите, считайте, что вы уже на пути к победе. А если нет, то нет.