Евгений Писарев — мастер острокомедийного музыкального спектакля. Он ставит не только в Театре имени Пушкина, но и в Большом, и в Театре наций, поэтому его грядущая премьера «Трехгрошовой оперы» с Максимом Матвеевым обещает стать новым театральным блокбастером. Узнаем, как он относится к такому, когда вокруг спектаклей возникает ажиотаж
Режиссер Евгений Писарев. Фото: Сергей Булкин/ТАСС
С режиссером, художественным руководителем Театра имени Пушкина Евгением Писаревым беседовал главный редактор Бизнес ФМ Илья Копелевич.
Среди московской театральной публики у вас очень хорошее и правильное реноме: Писарев — это ярко, почти всегда музыкально, смешно и очень часто с достаточно мягким, но явным злободневным подтекстом сквозь классические тексты. Вас это амплуа устраивает?
Евгений Писарев: В молодости меня это ужасно раздражало. Мне все хотелось вырваться из клише. Как будто меня на какую-то полочку поставили и решили, что это режиссер по праздничным спектаклям. Я приходил к Табакову и говорил: «Олег Павлович, ну что ж я все ставлю?» И приходил с каким-нибудь «Вишневым садом». А он мне все говорил: «Женька, точи свой камень. Есть режиссеры, которые поставят «Вишневый сад» лучше, чем ты. Но то, что делаешь ты, больше никто не сделает».
Мне казалось, что он думал, что это похвала. А мне было достаточно обидно. Сейчас я думаю: хорошо, когда ты все-таки занимаешь какое-то место, когда ты действительно понимаешь, что это твое направление. Но оно на самом деле такое широкое. Я стараюсь, чтобы музыкальные спектакли, комедийные спектакли никогда не были просто пустым развлечением. И совершенно не обижаюсь на то, что когда-то меня называли комедиографом. Меня прямо передергивало, а потом я подумал: а Чаплин кто? А Данелия? А Рязанов? Это большие художники. Это тоже большой авторский театр, кинематограф и так далее. Марк Анатольевич Захаров называл себя комедийным режиссером. И вся та режиссура, весь тот театр, который я любил с детства, во мне пророс — чего ж я буду его предавать?
Когда ходите в театр, вам самому надо, чтобы вас хоть где-то рассмешили — даже если все кончится плохо?
Евгений Писарев: Табаков (я все время на него ссылаюсь, потому что большая часть жизни прошла с ним) все время говорил: «Где юмор? Где юмор?» И даже когда смотрел «Макбета» или «Ричарда Третьего», он все время говорил: «Где юмор?» Я говорил ему: «Ну какой же юмор? Это же жуткая, страшная, темная, мрачная трагедия». А он говорит: «Ты не понимаешь, юмор — это здоровье спектакля. Надо давать зрителю даже в самой страшной истории где-то выдохнуть, где-то рассмеяться». Да, я люблю юмор. Я не то чтобы жду от каждого спектакля возможности рассмеяться. Но я всегда вижу, когда у режиссера нет чувства юмора, самоиронии и так далее. Мне сразу не так интересно смотреть, будь это театр или фильм.
«Трехгрошовая опера», или «Опера нищих». Я как раз узнал, что «Опера нищих» — это самое первое название этого сюжета из XVIII века, оказывается, уже Бертольт Брехт делал ремейк, как сейчас принято говорить. Принято считать, что это гротеск и фарс. И музыка.
Евгений Писарев: Да, это фарс, это гротеск. И музыка в этом смысле тоже очень ерническая. Она то поднимается на какие-то симфонические высоты, то просто почти «Цыпленок жареный». А у Таирова, который в Камерном театре здесь же, на Тверском бульваре, 23, первый в России это поставил, жанр назывался «комикс».
Одна из главных премьер осени — это новая версия «Трехгрошовой оперы», или «Оперы нищих», причем с Максимом Матвеевым — кинозвездой, который очень давно не появлялся вживую перед публикой в театре.
Евгений Писарев: Последний раз он появлялся именно в моем спектакле в театре Табакова, который назывался «Кинастон», в 2017 году. Это была последняя его премьера.
Об этом уже говорят, потому что помимо вашего имени и театра Максим Матвеев — это редкая птица на театральной сцене, очень известный в широчайших кругах и любимый, уважаемый и очень серьезный, по общему мнению, актер. В этом сезоне состоялось несколько премьер либо с камбэками на сцену очень известных актеров, либо даже с перевоплощениями в других жанрах, и они вызвали колоссальный ажиотаж. И цены спекулянтов улетели до 180 тысяч. Космические цены. Такой эффект возможен?
Евгений Писарев: Наверное, возможен. Продажу мы уже открыли, и на первые шесть спектаклей билетов осталось немного. Кто их купил — зрители или люди, которые решили на этом сделать бизнес? Этого я действительно не знаю. Публику не обманешь. Этот эффект звезд, когда сразу раскупаются билеты и активируются люди, которые пытаются нажиться на этом, если спектакль неудачный, если спектакль не сложится, это будет только предпремьерный эффект. Никакой Максим Матвеев и никакой Юра Борисов не поможет вам сделать спектакль, если этот спектакль провальный, некачественный. Самое сильное до сих пор при всем количестве информации — это сарафанное радио. Оно очень быстро расходится. Можно обвешать всю Москву рекламой, а можно сделать спектакль и без всякой рекламы — и люди будут на него стремиться.
Но вам хотелось бы, чтобы с одним из ваших спектаклей такое произошло — хайп и ажиотаж?
Евгений Писарев: Я вообще человек не про хайп и не про ажиотаж, но я бы очень хотел, чтобы был хороший спектакль, когда люди, которые бы в связи с хайпом и ажиотажем покупали билеты, иногда дорогие билеты, не были разочарованы, а понимали в результате, за что заплатили эти деньги. Я сейчас не думаю о том, чтобы это было дорого или чтоб был ажиотаж. Я думаю, что самое неприятное сейчас и вообще в жизни — это обманутые ожидания. Люди платят очень большие деньги. Они приходят, им показывают просто цинично какого-то артиста, на которого они пришли, но само действо настолько неинтересное, настолько вторичное, что им ничего не остается, как просто поднять телефоны, несмотря на все запреты (они заплатили большие деньги — им плевать на эти запреты), и снимать знаменитого артиста, ради которого они пришли.
И себя.
Евгений Писарев: И себя. Я бы очень не хотел, чтобы был такой эффект. И мне кажется, что эти знаменитые артисты идут в театр вовсе не из-за хайпа — им хватает всего этого в мире кинематографа. Они приходят в театр за чем-то другим. Совершенно не за тем, чтобы люди не смотрели на них, а снимали их на телефоны. И было бы совершенно замечательно, чтобы у нас получился спектакль, на котором люди забывали бы о том, что они пришли на спектакль в первую очередь в связи с Максимом Матвеевым, а смотрели действо и роль Максима Матвеева и видели не артиста, который использует свою узнаваемость и решил поиграть в театре, а увидели бы артиста, который открылся для них какой-то совершенно новой стороной.
Так как «Трехгрошовая опера» — это музыкальный спектакль, в котором очень большая часть — вокальная и достаточно большая часть — хореографическая, мы в таком качестве Максима Матвеева никогда не видели. Он замечательный драматический артист. Никто никогда не слышал, как он поет. Никто никогда не видел его в танцевальном спектакле. Поэтому это скорее возможность для артиста расширить свой диапазон, а для зрителей, которые придут и купят дорогие билеты, — быть не обманутыми, прийти не просто в зоопарк, где им показывают знаменитого артиста и пытаются на этом заработать. Что, наверное, тоже неплохо, и ничего ужасного в этом нет. Все пытаются каким-то образом прокормиться и...
Не прокормиться. Это добиться успеха.
Евгений Писарев: Это не тот успех. Есть спектакли, как и фильмы, которые остаются. А есть какое-то модное мероприятие, на которое мы сходили потусовались. Заплатили деньги, похлопали, потому что не хотим себя чувствовать обманутыми. Мы же заплатили огромные деньги, и поэтому мне все равно понравилось, хотя я чувствую, что меня обманывают.
Да, тут у человека возникает вопрос: «Может, я что-то не понял?»
Евгений Писарев: И он начинает аплодировать и говорит: «Это замечательный спектакль, это очень хороший спектакль». Иначе он должен сказать: «Я дурак, меня облапошили». Я всегда в отношениях со зрителем старался быть честным. Спектакль может подойти или не подойти по каким-то художественным особенностям — у всех разный вкус. Но что касается качества спектакля: звука, декораций, работы артистов, режиссера и так далее — все-таки мы профессионалы и понимаем, когда халтура, а когда все-таки вложено много труда, таланта, бюджета, денег. «Трехгрошовая опера» — это, наверное, за последние десять лет самый дорогой спектакль Театра имени Пушкина.
У вас в каком-то смысле по-московски олдскульный театр — с худруком-режиссером, с постоянной труппой. Максим Матвеев — это специально приглашенная звезда или он и еще появится? Или пока неизвестно?
Евгений Писарев: Пока рано говорить. У нас с Максимом давняя история взаимоотношений. И в моем одном из первых спектаклей в Московском художественном театре «Конек-Горбунок» еще молодой артист Максим Матвеев играл, я даже не помню, Данилу или Гаврилу — одного из братьев. Дальше мы сотрудничали с ним в спектакле «Пиквикский клуб», который я делал в МХТ. То есть он всегда был в поле моего зрения, а я всегда был из тех режиссеров, с которыми он с удовольствием работал.
У нас в театре долго работал Сергей Лазарев. Когда-то он учился у меня в Школе-студии МХАТ, я был его педагогом. Он учился на курсе Романа Козака, где я преподавал. И он долгое время играл в Театре Пушкина. Понятно, что сейчас шоу-бизнес, телевидение… Он играл у нас в «Одолжите тенора!». Это была его знаменитая роль, он получил очень много наград. И потом «Таланты и покойники», а дальше в течение десяти лет он играл Фигаро в «Женитьбе Фигаро». И он, по нашему ощущению, был абсолютный член нашей труппы. Несмотря на то что уже прошло четыре года, как он не играет в театре, он все равно наш коллега, наш друг, он все равно человек театра.
Максим Матвеев впервые сейчас будет работать в Театре Пушкина. Но как приняла его труппа — а труппа у нас достаточно сильная, и, помимо Матвеева, есть артисты…
…звезды национального масштаба.
Евгений Писарев: Да, и Саша Урсуляк, и Александр Матросов, и Настя Лебедева, и…
…Виктория Исакова.
Евгений Писарев: Я сейчас говорю про тех, кто занят в спектакле «Опера нищих». Кстати, Виктория Исакова, может быть, тоже войдет в состав этого спектакля. В целом в спектакле занято 36 человек — это больше половины труппы. Конечно, я стараюсь занять самых сильных и лучших. И наши самые сильные, самые харизматичные и тоже довольно-таки известные артисты с большой любовью и гостеприимством приняли Максима. И никакой звездности и никакого особого положения, безусловно, нет. Но мы хорошо знаем друг друга — что мы будем друг перед другом изображать каких-то звезд? Хотя у меня в театре вообще все артисты хорошие, а в «Трехгрошовой опере» просто лучшие артисты. Еще не было премьеры, но Максим уже наш.
Почему вы эту пьесу — культовую пьесу театра XX века — ставите сейчас?
Евгений Писарев: Во-первых, именно потому что это культовая пьеса, потому что это уже классическая пьеса, она всегда будет актуальна. Во-вторых, это просто моя мечта. Я с детства обожаю «Трехгрошовую оперу». Я смотрел спектакль, будучи еще ребенком, в Театре Ленсовета с Михаилом Боярским, в Театре сатиры с Андреем Мироновым. Это был первый музыкальный спектакль, который я увидел в жизни. А так как я дальше пошел по музыкальной стезе и ставлю и мюзиклы, и оперы, все равно сейчас я понимаю, что, может быть, и тот, и другой были для того времени, наверное, значимые, но, в принципе, невыдающиеся спектакли. Там играли выдающиеся артисты, это были яркие театры. Тем не менее это мое первое впечатление — и оно во мне, безусловно, все равно живет.
И каждый раз, когда я видел другие «Трехгрошовые оперы», я все время был недоволен. Мне все время казалось, что все ставят неправильно. А «Трехгрошовых опер» за это время было много. И в МХТ, и в «Сатириконе» — много где. Нигде меня не удовлетворяло. Я так люблю «Трехгрошовую оперу», что если появлялся новый спектакль в «Берлинер ансамбле», я летел в Берлин и смотрел спектакль Боба Уилсона. Или не так давно — Барри Коски. Я болею этим произведением, поэтому я слишком хорошо его знаю. Для меня проблема, что я могу внести нового. Потому что я так хорошо все это знаю: и это уже было, и так тоже было, и этот уже играл — и иногда знания мешают.
Вы же точно не делаете то же самое?
Евгений Писарев: Нет, конечно, я не делаю то же самое. Более того, я знаю, как оно было, и поэтому мне как-то неловко повторять — в разные стороны уже ходили. Но тем не менее это произведение называется «Опера нищих». Но нищих там никаких и нет, по сути. Все герои — довольно богатые люди, только притворяются. Это люди, которые профессионально работают нищими. Среди них главный бандит города, главный шериф города. И мне кажется, что постановщики забывают о том, что пьеса-то в основном о духовной нищете, об абсолютной пустоте внутри. О внутренней нищете, которая гораздо страшнее нищеты материальной.
Не ждать там положительного героя?
Евгений Писарев: Нет, положительного героя нам ждать совершенно не стоит. Мне кажется, что Брехт — это вообще социальный пессимист. И совершенно, на мой взгляд, неверно, когда его ставят…
Весело...
Евгений Писарев: Нет, весело как раз и нужно. В этом весь парадокс: это страшно пессимистический спектакль — и при этом абсолютно невероятно смешной, невероятно острый, и даже оперный, понимаете. Вот в этом весь парадокс. А его ставят как будто с акцентом на то, что он левый, что он, так сказать, за то, чтобы порядочные богатые поделились своим богатством с бедными или еще что-то. Хотя автор пишет о бедных так, что они выглядят страшнее всех богатых.
Я хотел бы спросить о современности. Она быстро и непривычно меняется. Причем это касается уже не техники, а мышления, способов коммуникации, языка. Не боитесь ли вы ИИ, кликбейта? Не опасаетесь ли вы, что сам язык, на котором культура существовала очень долго и последовательно — с длинными текстами, длинными предложениями, — может оказаться не у дел?
Евгений Писарев: Нет, у меня такого страха нет. Я даже приветствую ИИ, очень многие технические разработки, например связанные с чертежами, которые раньше надо было долго чертить конструкторам, а теперь это вопрос правильного технического задания для ИИ, и все происходит.
Я как раз не про технику. Я про то, через какие механизмы люди сейчас черпают информацию об окружающем мире. В том числе и культурный слой, который может не поместиться, не пройти через это сито.
Евгений Писарев: Не знаю, я так далеко не думаю. Последние годы приучили нас жить сегодняшним днем. Когда-то мы очень далеко планировали, но, начиная примерно с пандемии, понимаю, что рассказывать о своих планах — это только смешить бога. Что касается ИИ: когда-то появилось кино, и предрекали смерть театра. Ничего — театр не умер. Потом появилось телевидение, и даже в известном фильме «Москва слезам не верит» говорили, что будет только телевидение. Все это забавно, потому что уже и телевидение не так популярно, а театр все живет — и молодежь, которая не смотрит телевидение, в театр тем не менее ходит. Это очень любопытно. Поэтому я думаю, что, конечно, это вносит изменения в нашу жизнь. Но почему-то люди не перестают ходить в театр. И мы, режиссеры, тоже пытаемся слышать время, играть с ним, использовать его. Мне кажется, что театр и искусственный интеллект вполне могут ужиться и быть друг другу полезными.
Я даже не про искусственный интеллект как таковой. А про то, что нужна новая эстетика. Может быть, вы как-то реагируете на это, подсматриваете? Все же — другой стиль, другой стиль общения, языка.
Евгений Писарев: Я вам скажу по-другому. Я все-таки уже взрослый человек, и больше всего меня смешат пожилые режиссеры, которые пытаются ставить молодежные спектакли. Сейчас поколения меняются так быстро — когда я учился, у моих педагогов и у моей мамы были одни и те же любимые фильмы, одни и те же любимые книги и любимые артисты. Ну, может быть, мои педагоги, которые были старше меня, любили других певцов — я их тоже прекрасно знал. Сейчас не то что я не знаю интересов своих студентов — мои выпускники не могут найти общего языка с моими нынешними студентами. А разница между ними четыре-пять лет.
Они даже пользуются разными жаргонами, разными приложениями. Время меняется сейчас очень быстро. Я иногда говорю своим студентам: «Знаете, наши вселенные не пересекаются. Мы общаемся с вами каждый день, но мы на разных планетах абсолютно». Но было бы гораздо смешнее, если б я изображал, что все понимаю в жизни двадцатилетних и хочу быть на их уровне. Знаете, у меня сейчас совсем маленький внук растет. Но я уверен, что еще года два — и он будет гораздо быстрее и легче меня разбираться во всех этих гаджетах, в работе с искусственным интеллектом и так далее. Но что-то другое нас будет объединять. Вечные ценности останутся вечными ценностями.
Прошедший сезон был юбилейным — 75 лет Театру Пушкина. Хотя театру на самом деле гораздо больше. Ранее это был Театр Таирова — он никуда не переезжал, просто перестал быть Камерным театром под руководством Таирова и стал Театром имени Пушкина.
Евгений Писарев: Он был переформирован, назван по-другому.
Читая ваши интервью, я обнаружил, как вы цитировали Табакова, — о том, что чтобы смотреть в будущее, надо держаться корней. Для вас как для руководителя театра есть такие корни?
Евгений Писарев: Вы знаете, когда я только пришел сюда, я знал непростую историю этого театра. Здесь до меня, после Таирова, было десять художественных руководителей — и у всех, в общем-то, не сложилось по той или иной причине. Что-то начало происходить с театром, когда сюда пришел Роман Козак, но он, к сожалению, заболел и вскоре умер — в расцвете сил и планов.
Когда я сюда пришел, я думал о том, куда двигать театр, как его развивать. И, как ни странно, все предыдущие режиссеры отмахивались от Таирова, старались не связываться с этим. Тем более что ходили всякие легенды о проклятии театра, о Алисе Коонен, о том, что театр несчастливый, — и про Таирова, и про Коонен старались не говорить. И мне показалось, что, наоборот, надо начать с того, чтобы съездить на Новодевичье кладбище и помыть могилу Таирова, починить надгробие Коонен. А фигурально — мы сделали спектакль, посвященный Таирову и Коонен. Можно, конечно, говорить, что это какая-то мистика, но мы в таком театре находимся.
И, по-моему, все наши дальнейшие успехи — золотые маски, международные гастроли, востребованность наших артистов и наплыв режиссеров — все это связано с тем, что мы вспомнили, откуда мы. С тех пор у нас проходили Таировские чтения, готовится книга. И в этом сезоне мы наконец поставили памятник Таирову и Коонен.
Коонен — главная актриса Камерного театра, его звезда и супруга режиссера Александра Таирова. Великая трагическая актриса.
Чем этот театр отличался от Театра Станиславского и Немировича-Данченко, с одной стороны, и Театра Мейерхольда?
Евгений Писарев: И Вахтангов, и Мейерхольд, и все течения, которые даже спорили со Станиславским, — все они были его учениками. Они все выходили из Художественного театра. Таиров был человек абсолютно параллельный. Никакого отношения к Станиславскому он не имел. Он боролся с тем реализмом — я бы даже сказал, натурализмом, — который проповедовал Станиславский. Он говорил о том, что да, бывает сценическая правда, но бывает и совершенно другая.
Он говорил о том, что есть правда жизни, но переносить ее на сцену нет никакого смысла. На сцене должна быть правда сцены. Поэтому в пику тому, что ставилось вокруг — а ставились преимущественно психологические и даже бытовые пьесы, — Таиров ставил трагедии: «Федру», «Саломею», древнегреческую драматургию. Таиров ставил оперетты, переводя их почти в цирковой жанр, пантомимы и так далее.
Таиров изобрел выражение «синтетический артист» — то есть артист, который может играть и оперетту, и пантомиму, и трагедию, и стихотворную драматургию. Все это — то, к чему мы в результате все сейчас пришли.
И все-таки театр был Камерный.
Евгений Писарев: Мне кажется, это было довольно неудачное название, потому что когда они сами его расшифровывали, они говорили: «Наш театр Камерный, потому что мы не пытаемся понравиться всем». То есть камерной они называли аудиторию. Сам театр был большой, и сцена была большая, и постановки — масштабные, и ведущие художники с ним работали. Поэтому, мне кажется, название было не очень удачным.
И многие современники это отмечали — был некий парадокс, потому что он ставил монументальные спектакли с монументальными декорациями, яркие, громкие. А театр назывался Камерным.
Когда вы сейчас все это описываете, я как-то вспоминаю свой первый вопрос про ваше амплуа. Это так совпало?
Евгений Писарев: Я до прихода в Театр Пушкина не то чтобы хорошо знал Таирова и Коонен. Конечно, учась в Театральном институте, я получил представление о том, что такой театр был. Но меня интересовало не то, что было когда-то, а то, что сейчас и что будет дальше. И когда ты изучаешь наследие Таирова, понимаешь, что первый мюзикл в России поставил Таиров, — «Оперу нищих». Такого жанра не существовало. Были оперетты, водевили. И скольких иностранных авторов пригласил Таиров в Советский Союз: и Юджина О'Нила, и Бернарда Шоу, и очень многих своих современников. И, конечно, это человек, который первым открыл для Советского Союза Бертольда Брехта. Никто до него не ставил Брехта. Он привез, познакомил советских зрителей с Бертольдом Брехтом и «Трехгрошовой оперой» — вот с таким новым жанром.
