«С одной стороны, снятие «Яблока» показало, что система ставит довольно четкие границы для агитации: не нужно говорить все, что считаешь правильным, нужно говорить только то, что считается правильным вокруг. С другой стороны, понятно, системе надо показать, что она не бездействует. Было интервью, не было интервью — но вот мы отреагировали, мы приняли меры. Это КПРФ показывает, что им особенно не стоит увлекаться какой-то риторикой. Яркие спикеры КПРФ довольно редко выживают, поэтому эта история, которая, наверное, проживет один-два дня в повестке, суперскандальной не станет, потому что там фигура менее системная, чем то же «Яблоко». Вообще, он отличался всякими резкими высказываниями, и по идее никто бы не позволил ему устраивать такие же представления, как в областной думе Саратова. Понятно, что политики разные, в том числе в КПРФ, и кому-то важна самопрезентация, кому-то важна гражданская позиция, и в этом плане прилетает иногда довольно случайно за подобного рода активность. Ну, наверное, действительно фигура он воспринимался как несистемная, которой всегда может пожертвовать и система, и сама КПРФ».

«Мы видели в последние дни конфликт между конституционностью и законностью. Конституционные права граждан позволяют высказать свое мнение по военным действиям, по целому спектру решений власти, а законодательство в нынешнем виде это делать не позволяет. Законность побеждает, и возникает двойственная ситуация, когда, с одной стороны, сохранили прежние границы возможного, с другой стороны, власть ничего особенно от этого не выиграла, поскольку «Яблоко» можно было начислить весьма скромные результаты и сказать: вот оно — фиаско. А теперь, собственно говоря, тактически появляется возможность говорить о том, что власть не решилась на референдум относительно военных действий. Действительно, возник парадокс. «Яблоко» почти не вело кампанию. «Яблоко» не имело большой истории успеха. Однако, затронув чувствительную тему, оно вызвало вокруг себя интерес и ожидания. Поэтому, наверное, «Яблоко» могло потенциально провести самую успешную за свою историю избирательную кампанию, если бы оно в ходе кампании не наделало ошибок и не столкнулось с ограничениями. Поэтому, наверное, ожидания от «Яблока» были мощнее самой кампании «Яблока», которое особенно ничем не удивляло, кроме жесткости позиции. Я не думаю, что здесь была запрограммированная драматургия и все это было частью одного сценария. Мы видим, что несколько сценариев развивалось: то «Яблоко» зарегистрировали, то потом передумали и переиграли. Есть реакция на легальность антивоенной повестки. Это, очевидно, будет проявляться и в ближайший месяц, и будет зависеть в том числе от температуры общественного мнения, от того, окажется ли отказ в регистрации «Яблока» тем значимым, знаковым событием, которое продержится в повестке неделями или окажется довольно быстро забыто, как до этого была забыта кампания Надеждина. Понятно, что это политические решения, а не правовые, поэтому «Яблоко» могут вернуть в последний момент или даже после последнего момента, но пока признаков такого политического решения мы не видим».

«Однозначных инсайдеров, указывающих на судьбу иска против «Яблока», сегодня нет. Да, с одной стороны, для власти ситуация довольно тревожная, потому что антивоенный тренд в социуме, конечно, сильнее, чем принято думать, и риски того, что «Яблоко» этот тренд покажет, для власти довольно некомфортны. В частности, снятие «Яблока» позволяет потом любой результат им приписывать, потому что, мол, вот мы хотели, нам не дали, и тоже затруднит легитимацию выборов. И при провоенной ориентации значительной части избирателей, раз не с кем было соревноваться по большому счету, сама регистрация «Яблока» была довольно серьезным сюрпризом, который мало кто объяснил, потому что присутствие легального антивоенного тренда все-таки стало сюрпризом довольно большим на фоне тех реалий, которые последние годы были во внутренней политике. Я не думаю, что возможен тренд, в котором решили заранее сначала зарегистрировать, потом отказать. Наверное, собственно, вокруг этого идет суета какая-то и борьба. Но в целом, наверное, интерес к кампании «Яблока» оказался сюрпризом для многих, подобно тому, как в 2024 году сюрпризом оказался интерес к кампании Бориса Надеждина».

«Борис Надеждин имеет репутацию политика, для которого репутация и самопрезентация — это, возможно, более важная задача, нежели достижение результата. В этом плане Надеждин достаточно тщательно оберегал и оберегает свою репутацию. Остается в подчеркнутой антивоенной нише. Но некий кризис инструментариев у него всегда был. Недавно он заявил о намерениях избираться на выборах в Госдуму. Кто-то считал, что он, возможно, пытается договориться, потому что у Надеждина есть связи в органах власти по прошлой карьере. Но сказать, что он особенно мешал, наверное, я не могу. Наверное, символическим капиталом и риском гипотетического роста антивоенных настроений, что он может привлекать аудиторию, торговали в коридорах власти. Это и привело к включению Надеждина в списки».

«Во-первых, мировой опыт ограничения продажи товаров, того же табака, иногда приводит к снижению употребления. Таких примеров немало, в том числе в Европе. Второе, есть желание федеральной власти или применять советские практики, выглядеть хорошими и ограничивать все, что можно: продажу алкоголя, аборты и так далее. Поэтому из федерального центра приходят сигналы на места, на местах отчитываются, и никакого особенного противостояния или контраргументов не предлагается. Надо понимать, что тот пример, который воспринимается как модельный — Вологодская область, не очевиден. Во-первых, цифры в Вологодской области разные, и нет четкого понимания по поводу того, дает это эффект или нет. Во-вторых, возникает ощущение, что прежде всего ограничения бьют скорее по малопьющим. Остальные как-то либо запасаются, либо находят варианты купить за любую цену. И сама карикатурность образа ВАологодской области последние пару лет. Новости оттуда воспринимаются в других регионах скорее с иронией. В данном случае регионы вынуждены встраиваться в общий тренд, в который особенно не верят, но и содержательных контраргументов предложить не могут, особенно когда идет манипуляция статистикой: смотрите, продажи действительно падают. Трудно назвать эту меру популярной. Она вызывает ощущение странности, и люди адаптируются к некоторым новым реалиям, но, наверное, до тех пор, пока социальные предпосылки для снижения акоголизма не созреют, эффект будет ограничен. С другой стороны, многие считают, что в России уровень алкоголизации заметно ниже, чем в советские времена. Нет на улицах мертвецки пьяных людей, по крайней мере это не обыденное явление, и в этом плане реанимация советских практик в несколько другой социальной среде выглядит странно, где среда алкоголя, конечно, есть, но культура потребления существенно поменялась по сравнению с тем, что было 50 лет назад».