«Во-первых, мировой опыт ограничения продажи товаров, того же табака, иногда приводит к снижению употребления. Таких примеров немало, в том числе в Европе. Второе, есть желание федеральной власти или применять советские практики, выглядеть хорошими и ограничивать все, что можно: продажу алкоголя, аборты и так далее. Поэтому из федерального центра приходят сигналы на места, на местах отчитываются, и никакого особенного противостояния или контраргументов не предлагается. Надо понимать, что тот пример, который воспринимается как модельный — Вологодская область, не очевиден. Во-первых, цифры в Вологодской области разные, и нет четкого понимания по поводу того, дает это эффект или нет. Во-вторых, возникает ощущение, что прежде всего ограничения бьют скорее по малопьющим. Остальные как-то либо запасаются, либо находят варианты купить за любую цену. И сама карикатурность образа ВАологодской области последние пару лет. Новости оттуда воспринимаются в других регионах скорее с иронией. В данном случае регионы вынуждены встраиваться в общий тренд, в который особенно не верят, но и содержательных контраргументов предложить не могут, особенно когда идет манипуляция статистикой: смотрите, продажи действительно падают. Трудно назвать эту меру популярной. Она вызывает ощущение странности, и люди адаптируются к некоторым новым реалиям, но, наверное, до тех пор, пока социальные предпосылки для снижения акоголизма не созреют, эффект будет ограничен. С другой стороны, многие считают, что в России уровень алкоголизации заметно ниже, чем в советские времена. Нет на улицах мертвецки пьяных людей, по крайней мере это не обыденное явление, и в этом плане реанимация советских практик в несколько другой социальной среде выглядит странно, где среда алкоголя, конечно, есть, но культура потребления существенно поменялась по сравнению с тем, что было 50 лет назад».

«Ну, речь идет очевидным образом о такой навязанной услуге, на которой у пользователя особенно нет спроса. Наверное, бывают пользователи, которые щелкают на виджеты и рекламные баннеры время от времени. Но, наверное, большинство аудиторий к этому довольно равнодушно. Люди смотрят довольно целевым образом, тоннельно, и если и ориентируются, то скорее на какую-то интересность, уникальность подачи, в то время как говорить о том, что контент федеральных СМИ за последние годы как-то адаптировался к читательским запросам, наверное, не приходится. Наоборот, идет зарегулирование. Задача такая: показать, что мы максимизировали управляемый контент на самых разных площадках и при необходимости продемонстрировать, собственно, KPI, объяснить какие-то высокие итоги голосования и так далее. Ну, наверное, отношение пользователей к этому будет сдержанным. Люди научатся не замечать».

«В целом библиотечная среда России, с одной стороны, не так заметна, она редко бывает в повестке, с другой стороны, она достаточно уязвима, так же, как и любые учреждения культуры, и вынуждена соотноситься с тем, что то, что вчера считалось белым или серым, становится сегодня черным. Конечно, фонд Сороса сыграл защитную роль в 1990-е годы и в издании научной литературы, и в ее создании, и в представлении грантов. И поэтому значительная часть исследовательской и экспертной мысли в гуманитарных знаниях так или иначе связана с фондом Сороса. В значительной степени он был одним из системообразующих для российских гуманитарных знаний в 1990-е годы. В этом плане, конечно, речь идет, видимо, о какой-то зачистке или передаче в спецхран. И, наверное, вопрос в том, остается ли это в доступе в электронном виде, потому что все-таки ценность бумажной книги постепенно снижается, и в обороте остаются те книги, которые доступны в интернете. Почему именно сейчас начали этот процесс? Процесс идеологизации доходит до разных сфер. С одной стороны — идеологизация, с другой стороны — желание первыми отчитаться, что мы зачистили все нежелательное. При том что, конечно, библиотека — вещь довольно консервативная, туда ходят не так часто, и обычно серьезным очагом вирусного гуманитарного знания библиотеки в России не являются».

«Создание Музея ГУЛАГа воспринималось как естественное следствие уважения к исторической памяти, в том числе к репрессиям, которое была официальным курсом в 1990-е годы, отчасти в 2000-е и по большому счету не дезавуирован до сих пор: устанавливаются памятники, принимаются какие-то шаги по памяти политических репрессий, хотя, естественно, статус государственных мероприятий постепенно снижается, потому что мы видим, что власть не очень хочет поощрять разговоры про то плохое, что делалось властью в любое время истории России, властью вообще и спецслужбами в частности. Тема вроде не запрещается, но уходит на второй план и начинает восприниматься как не особенно желательная. А как следствие, несмотря на то что большой опасности такая тема не представляет, потому что все-таки интерес к теме политических репрессий в России довольно нишевый и не слишком широкий и вирусный, тема политических репрессий доставляет дискомфорт, он довольно заметен, особенно на фоне активизации политических репрессий, которая периодически происходит. Вместо этого предъявляется тема памяти Второй мировой войны, памяти жертв геноцида, при том что понятие геноцид не использовалось даже советской пропагандой в отношении собственных граждан. Понятие геноцид в отношении Второй мировой войны выглядит довольно расплывчато: не очень понятно, попадают ли в целом погибшие в лагерях, в том числе время войны, под понятие объектов геноцида, или эта тема будет совершенно размываться».

«Тема такого российского следа, за которую якобы держат Трампа, все эти годы была виртуальной, но так или иначе уже ложится на хорошо удобренную почву. И интерпретация о том, что двусмысленные действия Трампа, в том числе в части низких результатов российско-украинского урегулирования, будет наверняка использоваться, — тема того, что Трамп как политик частично контролируемый Россией через компромат. В прошлые разы эта история имела резонанс и эффект, но не доводила все-таки ни до импичмента, ни до серьезных кризисов. Но новый такой вызов будет, который побудит Трампа либо закрыться, либо, наоборот, проявить некое большее давление на Россию как сигнал того, что ситуация не настолько линейная. Для Москвы эта ситуация довольно двойственная, потому что, тактическое ослабление Трампа вполне вероятно, и будет ли Москва считать, что развязаны руки и можно снова давить, не оглядываясь на американцев, или, наоборот, понимать, что некая позиция более радикальная, проукраинская неизбежно вырастет и с этим придется считаться, — это некоторая интрига. Наверное, Москва пока будет маневрировать и пытаться свои действия радикализировать в условиях того, что ситуация на поле боя довольно двусмысленная. Но попытки и обострить ситуацию, и в то же время зондировать возможность какой-то деэскалации, вполне возможно, Москвой будут предприниматься одномоментно».