«Когда говорят о неком эффективном контроле над рядом месторождений, неясно, это действующее месторождение, это новые месторождения, сколько они потребуют инвестиций, как эти инвестиции будут возвращаться? То есть по себестоимости это что значит? Они не будут облагаться налогами в самой Венесуэле или как это будет происходить? Опять же, если американские компании будут акционерами какого-то проекта, то кому они продавать будут эту нефть? По себестоимости, а им что будет оставаться? Как они вернут инвестиции? Поэтому, с одной стороны, нужны, конечно, подробности. С другой стороны, в общем-то понятно, что венесуэльские власти теперь будут делать всё, что им говорят американцы. По сути, ослабевал санкционный режим в отношении Венесуэлы. Это позволило хотя бы немного восстановить объём добычи, выйти на уровень чуть больше до блокадного, скажем так, и в этом плане, если американским компаниям достанется примерно месторождение с суммарными запасами под 65 миллиардов баррелей, конечно, это много. Потому что у Соединённых Штатов, по данным Международного энергетического агентства, где-то примерно 69 миллиардов баррелей собственных запасов. Поэтому, конечно, это будет хорошо, но, с другой стороны, опять же, особо это не добавит некой привлекательности Венесуэле, потому что в Венесуэле месторождения действующие довольно выработанные, плюс новые месторождения, они довольно сложные - высоковязкая нефть, труднодоступная нефть и так далее, и себестоимость добычи высокая и там, и там. Поэтому сейчас никто не побежал вкладывать десятки миллиардов долларов в Венесуэлу. Ты сейчас вложишь деньги в месторождение, где себестоимость, там, не знаю, 70 долларов за баррель, а завтра цены на мировом рынке упадут, кризис в Персидском заливе, нефть подешевеет, и ты окажешься в убытках. И в принципе, объявление об этой некой сделке, в которой, видимо, подразумевается некий благоприятный режим для американских компаний, является ответом на то, что туда массово никто не пошёл после того, как США выкрали Мадуро».

«С начала лета возникла ситуация, что цены на независимых АЗС значительно выше, чем на заправках вертикально интегрированных компаний. Это вызвано тем, что на оптовом рынке возник и сохраняется дефицит, и там цены уже выше, чем прежде. Получается, что в большинстве случаев независимые АЗС приобретают топливо для того, чтобы заниматься его реализацией, уже по высоким ценам, и многие из них работают буквально в ноль. И задача антимонопольной службы - выяснить, кто и по какой причине поднимает цены в этой цепочке посредников. Потому что зачастую независимые АЗС не напрямую на бирже покупают топливо у вертикально интегрированных компаний, а это происходит через трейдеров. И так как топлива не хватает, трейдеры имеют возможность поднимать цены. Задача антимонопольной службы — посмотреть всю цепочку, и было бы крайне негативно, если бы они остановились, условно говоря, на первом звене: увидели розничные цены на независимых АЗС и завели дело, потому что цены не такие же, как на заправках вертикально интегрированных компаний. Но вертикально интегрированные компании покупают непосредственно у своего же НПЗ, там цепочка минимальная, и цена сохраняется примерно на прежнем уровне. А здесь нужно выяснить, в каком звене на самом деле возник рост цены и обоснованный ли он. Если уж правильно подходить к этому вопросу, то вообще-то вредно было бы обвинять исключительно независимые АЗС в том, что они поднимают ценники и так далее. Потому что мы в этом случае можем прийти к проблеме, которая была в прошлом году: когда тоже возник определенный топливный кризис, ценники пошли вверх на оптовом рынке, и независимые АЗС стали поднимать у себя розничные цены. Но так как антимонопольная служба выписывала им предписания о необходимости снижения цен, то они просто закрывались или не продавали, например, бензин. Потому что ты купил на опте по высокой цене, а тебя заставляют продавать по низкой цене — ты будешь генерировать убытки. Так значит вообще не надо заниматься этим бизнесом, чтобы не генерировать убытки дальше. Неграмотная позиция в данном случае и какое-то опрометчивое выписывание штрафов всем подряд может привести к еще большему дефициту».

«Россия и Казахстан договариваются о дополнительных объёмах поставок нефтепродуктов и об условиях этих поставок. Мощность переработки на данном заводе небольшая, но тем не менее стороны могут договориться на взаимовыгодных условиях. Суть схемы такова: Россия будет поставлять на завод сырьё, из переработанных объёмов 70% готовой продукции будет возвращаться в Россию, а 30% останется для нужд Казахстана. По всей видимости, это и будет формой оплаты. Фактически речь идёт о давальческой схеме, которая оплачивается полученными нефтепродуктами. В данном случае подобный подход может быть выгоден, хотя объёмы невелики. Мощность завода недавно была увеличена до 800 тысяч тонн в год. При этом пока неясно, будут ли задействованы все мощности, но в любом случае этот объём скромен по сравнению с российскими НПЗ, которые перерабатывают миллионы тонн ежегодно. Казахстанский завод – небольшой, однако для покрытия текущих потребностей российского рынка и преодоления топливного кризиса любые объёмы важны. Для России сейчас критична скорость: чем быстрее полученные из Казахстана нефтепродукты поступят на внутренний рынок, тем лучше. Власти воспринимают эту схему как временную и в перспективе планируют от неё отказаться, чтобы Россия снова стала экспортёром бензина и дизеля, в том числе и для Казахстана. Важно отметить, что предприятие не находится под санкциями. Однако после начала топливного кризиса в России и активизации закупок нефтепродуктов как из ближнего зарубежья (прежде всего из Беларуси), так и из дальнего, европейцы ввели дополнительные ограничения против структур, помогающих России преодолевать дефицит. Поэтому не исключено, что на Казахстан будет оказываться дополнительное давление, и данное предприятие может попасть под санкции Европейского союза. Тем не менее завод в любом случае может работать только на российском сырье и даже в долгосрочной перспективе ориентирован исключительно на российский и казахстанский рынки. Вполне вероятно, что собственники предприятия идут на этот риск, осознавая возможность попасть под ограничения, но при этом сотрудничество с Россией, скорее всего, принесёт им значительную прибыль».

«Ситуация остается крайне нестабильной. Есть два фактора со стороны предложения. Первый: по заявлениям Новака, уже выходят из ремонтов некоторые НПЗ, соответственно, предложение должно увеличиться. Плюс все те меры, которые были приняты, в том числе разрешение производить и продавать даже топливо Евро-2. Все это, по идее, должно сейчас оказать позитивное влияние на российский рынок. Второй фактор — снижение объемов потребления, которое ожидается с начала сентября. По бензину традиционно август — это пиковый объем потребления, и с сентября спрос на бензин снижается. У нас географическое изменение происходит. С юга потребление смещается на север, в Москву, Московский регион и так далее. Для Москвы, наверное, это не совсем хороший сигнал, потому что в Москве, наоборот, летом потребление бензина меньше, чем в осенне-весенний период. Но в целом для всего топливного рынка страны сентябрь — это позитив. Абсолютные показатели снижаются. Увеличение предложения и снижение спроса должны стабилизировать рынок при одном обстоятельстве: что у нас не будет ухода на внеплановые ремонты еще каких-то крупных предприятий. А такие попытки мы видим: Украина продолжает попытки ударить по российским НПЗ. Поэтому все равно мы упираемся в главный стратегический вопрос: можем ли мы обеспечить безопасность НПЗ? Сейчас ситуация идет по пути нормализации, но, безусловно, говорить, что она уже нормальная, не приходится, потому что даже в Москве есть довольно серьезный дефицит бензина. На заправках, где есть бензин, выстраиваются большие очереди, зачастую, может быть, даже больше, чем в первую волну».

«Сложно говорить о том, какой конкретно объем закупает Индия, чуть позже выходит их статистика. Хотя международные компании, которые исследуют перемещение российской нефти, типа S&P Global, там действительно показано, что идет конкуренция между Индией и Китаем за возможность купить российскую нефть. И в рамках этой конкуренции логично, что цена подрастает. Дисконт, который раньше был, например, в портах Индии в начале года, до перекрытия Ормузского пролива, составлял около 10 долларов на каждый баррель. Российский сорт Urals стоил дешевле, чем сорт Brent. Потом, когда произошло перекрытие Ормузского пролива, постепенно этот дисконт сменился на премию. Когда был подписан меморандум о завершении конфликта между Ираном и Соединенными Штатами, опять цены на нять пошли вниз. Urals опять стал торговаться с дисконтом. И вновь, когда меморандум сорвался, мы пришли к тому, что дисконт уменьшался, уменьшался и перешел опять в премию. Это происходит из-за того, что Индия не может получить ближневосточную нефть, ей нужно чем-то ее замещать. И аналогичная ситуация у второго крупнейшего покупателя российской нефти — у Китая. И он тоже должен замещать как-то ближневосточные поставки. Причем он лишился еще иранской нефти. Иран недавно признал, что он вообще теперь не может экспортировать нефть. И размер этой премии, и само наличие премии, а не дисконта — все это зависит от ситуации с Ормузским проливом. Как только ситуация будет улучшаться и большие объемы ближневосточной нефти будут выходить на мировой рынок, то мы вполне можем увидеть снижение вообще цен на нефть и, соответственно, опять возврат дисконта на российские поставки и уход премии».