Алексей Рыбников: сейчас у нас в музыке эпоха застоя

Алексей Рыбников: Все давно разрешилось, все в полном порядке, заключены мировые соглашения. Хотя тогда шум был по делу. Обнаружилось — и, кстати, не мной обнаружилось... И вообще, когда идут такие судебные дела, автор чаще всего не имеет к этому никакого отношения, потому что есть юридические компании, которым в случае спорных вопросов автор просто доверяет, и они все это ведут.

В данном случае вдруг обнаружилось, что нет правообладателя для всего этого материала, контента, который был тогда в интернете. У меня был когда-то заключен договор, мы успешно работали с Warner Music до 2022 года. А как началась СВО, директора этой компании категорически сказали: все, закрываем здесь всю деятельность. И мы с ними расторгли договор.

После расторжения договора права остались бесхозные. А они продолжали эксплуатироваться: непонятно, кто получал за это деньги или не получал деньги. Даже не в деньгах было дело — просто нужно было определиться, кто этим владеет. И на период междувременья приостановили использование этих прав.

А сейчас я заключил новый договор с «Первым музыкальным издательством», они сейчас все это контролируют. Просто это было юридически необходимое действие. Не было такого, что я вышел на улицу и сказал: «Я запрещаю исполнять мою музыку». Ну что вы, ни один композитор в здравом уме и трезвой памяти не будет это делать.

Алексей Рыбников: Мелодии, которые стали хитами, запоминаются и существуют долгое время, скажем, еще с XX века, искусственный интеллект не сочинит. Обрабатывать он их может в разных формах, а вот сочинить что-то одухотворенное он не сможет, просто потому что он не одухотворен. Аранжировать — может, исполнить — может. Любой каприз композитора. Аранжировки он делает совершенно замечательно, хотя для симфонической музыки это неприменимо — там нужно сочинять настоящую музыку только, как говорится, вручную.

И вообще, это напоминает очарование, когда возникли синтезаторы, говорили: зачем сейчас все эти оркестры нужны. В результате роль синтезаторов свелась к тому, чтобы они наиболее точно воспроизводили звучание живых инструментов. Когда на синтезаторе играет тембр скрипки, говорят: «Почти как настоящая». И все равно ненастоящая. Все сводится к тому, чтобы все было живое и как настоящее.

И мне кажется, что чем больше будет появляться музыки, созданной искусственным интеллектом, тем больше она будет надоедать, раздражать, потому что долго ее слушать не сможешь. Понимаете, духовного и душевного удовлетворения это не принесет. Тогда в сто раз больше будет цениться музыка талантливых композиторов. Подчеркиваю: талантливых. Потому что сейчас многие композиторы сочиняют как искусственный интеллект.

Алексей Рыбников: Я тогда не думал ни о какой тетралогии. Я думал, что я закончил, уже написал произведение на философско-духовные темы. Но такого, что хотя бы один человек не понял что-то, не было. Приходили люди совершенно разных уровней образованности, духовной готовности к восприятию искусства. Моя задача — чтобы любой человек, который придет ко мне, ушел под сильным давлением, впечатлением и получил большую пищу для размышлений и способа существования в этом мире. Немножко открыть другие грани этого мира, в котором человек живет. Это было очень важно.

А потом уже просто судьба… Меня пригласили на фестиваль «Черешневый лес», где было одно из первых появлений Курентзиса в Москве, была премьера «Воскресения мертвых». Это произведение на библейские тексты, тексты наши и католические тексты Курентзис привнес в мир.

Дальше, буквально через три года, то же самое сделал Валерий Гергиев, когда исполнил «Симфонию Tenebroza». И они стали еще двумя частями. Они были написаны по заказу — Фестиваль оркестров мира и фестиваль «Черешневый лес».

А потом я увидел, что выстраивается логическая и драматургическая цепочка для того, чтобы произведения стали единым целым. И последнее — «Тишайшие молитвы» для хоров — это то самое духовное произведение, которое должно привлечь и молодежь, и разных людей далеких от музыки к тому, чтоб обратиться к духовной теме.

Вместе они стали единым целым. Мы исполнили первые две части здесь, в театре: «Литургию оглашенных» и «Тишайшие молитвы». А через два дня приехавший из Евросоюза, из Венгрии, очень музыкальной страны, дирижер Гергей Кешшеяк продирижировал произведениям «Симфония Tenebroza», что означает «симфония сумерек», «симфония тьмы», и «Воскресение мертвых» в Большом зале Московской консерватории. Люди приходили совсем разные, потому что они просто приходили на юбилейный концерт и особо не знали, что услышат. Реакция была совершенно фантастическая. Это была премьера в ноябре.

А что касается ранее написанной музыки, то были два замечательных концерта в Доме музыки, где при полном зале исполнялась моя первая симфония 1968 года, которая практически никогда не исполнялась полноценно. Она была там исполнена, и была музыка из фильмов и другие симфонические произведения. Я, конечно, был потрясен.

Алексей Рыбников: Очень часто одно перерастает в другое. В симфонии у меня вошло много музыки, которую первоначально я написал для фильмов, апробировал в фильмах. Мой учитель Арам Хачатурян тоже это делал. Он говорил мне: «Пользуйся кино для того, чтобы возникли какие-то идеи, попробуй, как звучит, а потом, если все пойдет, дальше это может стать основой больших произведений».

Музыка-то, которая была в XIX веке, даже в XVIII веке, это были мелодические хиты, которые до сих пор именно так и поются, именно так и преподносятся.

Должен сказать, симфоническую музыку я не постоянно писал. У меня резко оборвалось все из-за конфликта с властями, когда я написал произведения, которые вообще не принимались, не исполнялись. Это было большое количество произведений, сейчас мы их записываем и будем издавать. Это были произведения достаточно серьезные, даже если сравнивать со всем тем, что писалось в те годы в области симфонической музыки.

И тогда я серьезно увлекся рок-музыкой и не видел для себя движения в симфоническом направлении. А что у нас было на этом направлении? Работали либо те, кто дружили своим творчеством с советской властью, либо нонконформисты, диссиденты. Мы знаем Альфреда Шнитке, Эдисона Денисова, Софию Губайдулину и других, кто официально заявлял, что не желают выполнять требования госзаказа. Но они тогда сразу попали под теплое крыло, так сказать, западной пропаганды. Я категорически не хотел ни того, ни другого.

А зато как же было приятно писать детские песни. Когда пишешь для детей, сам становишься немножко ребенком и очищаешься душою. И для меня это было потрясающим способом бегства от действительности. На киностудии Горького я писал музыку для детских фильмов, по заказу телевидения...

А потом Марк Захаров пригласил меня написать рок-оперу. Он, помню, говорит: «Вот на Западе есть Jesus Christ — Superstar, давай сделаем, чтобы и у нас была своя рок-опера». Он предложил мне либретто «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты», и все получилось.

История этого произведения, кстати, непростая и долгая. Сначала был наш спектакль, потом фильм Владимира Грамматикова. И я чувствовал колоссальную неудовлетворенность, потому что спектакль сошел, фильм Грамматикова сейчас тоже особо никто не смотрит.

Но прошло время, и вот в 2016 году, после того как мне исполнилось 70 лет, я стал кинорежиссером, который все нити держит в своих руках. Я был и продюсером, и режиссером, и автором сценария, и композитором, естественно. И с тех пор снял несколько музыкальных фильмов.

И вы представляете, если это началось в 2016-м, а сейчас у нас 2026-й, сколько лет прошло? Десять лет. И я эти фильмы никому не показывал, потому что их нельзя показывать в общем кинопрокате. Я сейчас из «Литургии оглашенных» тоже снял фильм и сделал из него театральное кинопроизведение. И над «Хоакином» тоже работаю — вчера у нас была первая репетиция. Это тоже будет театральное кинопроизведение, сочетание кино с театром.

И люди должны приходить это смотреть не в одежде для кино в каком-то торговом центре, а должны приходить, как на праздник, в театр.

Алексей Рыбников: Понимаете ли, в 70 лет я начал снимать фильмы, чего никто никогда не делал из композиторов, и, уверяю вас, никогда делать не будет, потому что это работа очень тяжелая, изнурительная, нервная, на пределе сил. Я стал по-другому относиться к профессии режиссера, потому что понимаю, что они на себе выносят.

Одно дело, когда это продюсерское кино, когда заранее сделаны все эскизы, а другое дело — то кино, к которому я привык, когда на съемочной площадке были импровизации, когда это живой киносъемочный процесс. Раньше я по-другому себе этот процесс и не представлял. Сейчас все стало проще. Чтобы не промахнуться, делают заранее все кино, а на площадку просто приходят и все фиксируют. Но мы импровизировали с оператором и с художником, и с гафером (человек, который ставит свет), находили какие-то решения прямо на площадке.

Это то, чем я занялся в 70 лет, это увлекательно, но производственно это очень тяжелый, ни с чем не сравнимый процесс. Я понял, что никто не будет снимать музыкальных фильмов. Я и сам не думал снимать. Добивался финансирования, оно очень небольшое было, но тем не менее оно было. И я начал предлагать режиссерам снимать фильмы-оперы. И получал ответ: «Какие фильмы-оперы? Вы что?» Никто не умеет это делать. Это совершенно особый вид искусства, который требует высокой профессиональной подготовки, в том числе и музыкальной, которой ни у кого из режиссеров.

Но параллельно театр наш не прекращал существование, он ездил каждый год на гастроли, давал больше ста спектаклей на лучших площадках, и в России, и в Канаде, и в США, и в Израиле, и в Европе везде был.

Алексей Рыбников: Первое, что я сделал, — Творческое объединение современной оперы. Сделал свое негосударственное предприятие. Это уже была большая свобода. И я мог воплотить свою идею, не договариваясь ни с государством, ни с режиссерами, мог сделать то, что хочу.

Новое время подарило эту возможность делать то, что хочешь. И жизнь показывает, что можно это делать, где угодно, хоть в подвале, а потом все равно, если это интересно, оно будет на больших сценах.

В то время ни один наш театр не гастролировал. А у нас спектакли были во Флориде, где ни одного русского не было вообще тогда.

И мы с театром поехали представлять новую Россию. Мы не эмигрировали, мы не были как многие композиторы, которые разъехались кто куда. Я никогда не уезжал, и я приехал во все эти страны как российский композитор из новой страны. Да еще привез с собой огромную труппу. И то, как это принималось, вселяло в меня уверенность, что мы вернемся сюда и продолжим наше международное сотрудничество, продолжим здесь развиваться.

А здесь наступила вторая половина девяностых годов, и с театрами стало совсем плохо. Вы знаете, что некоторые актеры в гардеробе работали? Театры практически лишились финансирования.