Кто выигрывает конкуренцию за бюджетные места, помогает ли колледж поступить в престижный вуз и как на самом деле выглядят итоги приемной кампании?
Михаил Гордин. Фото: Сергей Булкин/ТАСС
Ректор МГТУ имени Баумана Михаил Гордин в эфире Бизнес ФМ рассказал об итогах приемной кампании, изменениях в подготовке инженеров, переходе вуза на новую модель высшего образования и о многом другом. С ним беседовал главный редактор радиостанции Илья Копелевич.
Мы беседуем в тот самый момент, когда в эти дни выходят приказы о зачислении тех, кто поступил не по программе БВИ. Но для начала: вы точно знаете, сколько у вас уже зачислено первой волной без вступительных испытаний и сколько — по баллам ЕГЭ?
Михаил Гордин: Да, конечно, знаем. Но напомню, что приоритетный этап — это несколько квот. Отдельная квота — это участники СВО, их дети, особая квота — это люди с ограниченными возможностями здоровья, а также целевой прием и победители олимпиад. Эти четыре категории поступают на приоритетном этапе. В этом году они составляют примерно 53% от всех бюджетных мест, и 47% будут зачислены отдельно.
53% — действительно много. А раньше как было?
Михаил Гордин: Примерно так же. Из этих 53% около 26% — это целевой прием, отдельная квота — 9%, особая квота — 5%, без вступительных испытаний по олимпиадам — 13%. То есть самый большой кусок — это именно целевой прием. И это хорошо, потому что означает: абитуриенты и их будущие работодатели нашли друг друга еще до того, как ребята зачислились в университет.
Но все-таки у нас только 47% бюджетных мест распределяется по общему конкурсу — за ЕГЭ. Есть у вас направление, где даже трехсотбалльники не прошли?
Михаил Гордин: Конечно, есть. Не факультет, а направление подготовки. По трем направлениям был конкурс между теми, кто претендовал на поступление без вступительных испытаний: квоты были полностью заполнены, там было много целевиков, а оставшиеся места заняли победители олимпиад по приоритетному праву.
Это какие направления?
Михаил Гордин: Два направления, которые и в прошлом году были такими: прикладная математика и информатика, а также программная инженерия — мне кажется, в прошлом году там оставалось одно или два места в общем конкурсе, а в этом году все места заняли без вступительных испытаний. Это уже традиционно. А вот «Ядерные реакторы и материалы» — в прошлом году был очень высокий проходной балл, а в этом году туда поступили только олимпиадники.
Но все-таки к этой ситуации — когда по определенным востребованным направлениям поступить по общему конкурсу, через ЕГЭ, который считается главным в стране, вообще невозможно, — как вы к этому относитесь? Это нормально или что-то нужно менять?
Михаил Гордин: В целом я бы не назвал это несправедливостью, потому что в олимпиадах участвуют очень много ребят, и это труд, целеустремленность, решение серьезных задач. Подчеркну, что для получения этого приоритетного права все равно нужно сдать ЕГЭ, и на хорошие баллы.
Но все-таки у олимпиадников не по 100 баллов.
Михаил Гордин: У них по 70, но они готовились…
Ну, это большая разница.
Михаил Гордин: Они готовились к олимпиадам, выигрывали их — поэтому я бы не принижал заслуги олимпиадников. Это тоже форма конкуренции между абитуриентами за поступление в университет.
Растет конкуренция между двумя системами. Причем основной системой провозглашен ЕГЭ. Было заявлено: «Готовьтесь к ЕГЭ и, если наберете максимум баллов, — поступите». А олимпиады всегда были добровольными. А тут оказывается, что системы развиваются параллельно.
Михаил Гордин: Все уже несколько лет знают, что на многие популярные специальности олимпиада — действительно один из способов поступить. Просто потому, что есть правила, по которым приоритетное право поступления имеют те, кто победил в определенном наборе олимпиад.
Наблюдая статистику: в 2025 году олимпиадников поступило в вузы больше девяти тысяч, годом раньше было больше восьми тысяч. А если посмотреть на всероссийские олимпиады — там победителей 700 с небольшим и еще 3,5 тысячи — с дипломами. Вспоминаю нашу давнюю жизнь: у нас тоже были олимпиады, я даже в разных участвовал. Тогда это не имело особого значения, были вступительные экзамены, и все. Но если ты добрался до городской, московской олимпиады, а уж тем более до всероссийской или всесоюзной, тебя, по сути, просто брали. Таких людей было мало — не девять тысяч, а какие-то десятки на всю страну. А сейчас олимпиадников тысячи.
Михаил Гордин: Не уверен, что по всей России есть три тысячи призеров, если честно.
Это официальная статистика. Не призеров, а дипломантов. По диплому берут в МГТУ, по всероссийскому диплому?
Михаил Гордин: Здесь все сложно. Чтобы ответить на этот вопрос, мне нужно открыть большое-большое и длинное приложение к правилам приема, где расписано, куда и на что мы берем. Победителей всероссийских олимпиад мы, безусловно, по закону должны взять в любом случае.
Но их всего 700 с лишним человек.
Михаил Гордин: Да-да. Призеров, кажется, тоже всех должны брать. А дальше есть такое понятие, как РСОШ, — список олимпиад с уровнями, где вуз сам принимает решение, кого брать, а кого нет: победителей, допустим, брать, а призеров — нет, на какие-то специальности — брать, а на какие-то — не брать. Этим способом можно регулировать количество олимпиадников, которые поступят на ту или иную специальность. В этом году мы приняли по олимпиадам 529 человек.
На самом деле их было на семь-восемь человек больше даже, потому что часть олимпиадников поступили по отдельной и по целевой квоте. То есть были олимпиадники, которые поступали как целевики или по отдельной квоте. В прошлом году было 520, в этом — 529, даже если будет 600 — никаких проблем. Главное для нас, чтобы они распределялись равномерно по специальностям.
13% по олимпиаде — это вполне нормальная цифра, не так много, и это нормально. Главное, чтобы они не заполняли полностью какие-то отдельные специальности. И вот здесь мы должны работать со списками олимпиад и правилами приема, чтобы они более равномерно распределялись по разным направлениям. Так и будем делать в следующем году.
Поскольку эта тенденция нарастает уже несколько лет, у вас, конечно, есть опыт. Вы видите студентов, которые поступили через олимпиады и без вступительных испытаний, и тех, кто пришел с высокими баллами ЕГЭ. Что в итоге можно сказать про олимпиадников с точки зрения их дальнейших успехов?
Михаил Гордин: Никакой разницы между высокобалльниками и олимпиадниками нет. Они приходят учиться и становятся студентами — начинается другая жизнь, другой мир, и про баллы все забывают, теперь они студенты. В целом никакой разницы между ними мы не наблюдаем.
Вот что интересно: у вас есть три направления, где даже трехсотбалльники не поступили. Естественно, они отправили свои согласия на другие направления или в другие вузы, ведь понятно, что с тремя сотнями баллов в стране, конечно, поступишь на бюджет. Но что бы вы посоветовали тем, кто уже принял решение? У них 270, 280, почти 300 баллов, но они куда-то не проходят из-за такой ситуации.
Михаил Гордин: Что тут можно посоветовать? Во-первых, сейчас уже нечего советовать, потому что ничего не сделаешь: ни в какой другой университет уже не поступишь, все согласия приняты, приказы выпущены — и все. Может быть, у кого-то будет допнабор, но точно не в те вузы, куда пойдут те, у кого 270 баллов и выше.
Пойдут туда, где недобор, — на платное отделение.
Михаил Гордин: На платное. Если у человека 270, 275, 280 баллов, то, скорее всего, это способный парень или девушка — хорошо соображает и вполне академически успешен. Тогда нужно просто идти на платное. Особенно по машиностроительным и приборостроительным специальностям: там много бюджетных мест и не очень много платных. Говорю именно про Бауманку. Соответственно, мы отчисляем часть студентов на всех курсах равномерно, и бюджетные места освобождаются. Если человек хорошо учится, он переводится на бюджет — через год, два, иногда три.
Поэтому, когда человек приходит на платное, он потом просто займет бюджетное место в процессе обучения. Каждый семестр человек по сто, а то и больше переводим на бюджет. Специальная комиссия после сессии это рассматривает: заявлений удовлетворяется, наверное, процентов 40, потому что там тоже свой конкурс — учитывается прежде всего успеваемость и наличие свободных бюджетных мест. И у большинства ребят с машиностроительных и приборостроительных специальностей нет проблем с переводом на бюджет, потому что там места освобождаются.
А если, скажем, человек не поступил на бюджет, но у него очень высокие баллы, сравнительно близкие к 300, — есть какие-то скидки?
Михаил Гордин: Одна скидка есть — когда речь идет о пилотных программах высшего образования. Если абитуриент сдал четыре ЕГЭ и каждый из них выше определенного уровня, он может получить скидку 50%. Порог зависит от специальности: для части специальностей это 85 баллов, для части — 80, для части — 75, а для большого числа специальностей — 65 баллов. Условно говоря, если кто-то сдал все четыре экзамена на 65…
На 65-60, но четыре экзамена.
Михаил Гордин: Да, четыре. Если он сдал их все на 65, он может получить скидку 50%.
А сколько в этом году будет стоить обучение?
Михаил Гордин: 537 тысяч.
То есть в среднем 260 тысяч в год для тех, кто сдал все четыре экзамена. Кстати, про четыре экзамена — вы ведь давно и последовательно говорите, что нужна математика для всех…
Михаил Гордин: Мы последовательно говорим про информатику, про физику — физику для всех благополучно ввели еще в прошлом году. Мы последовательно говорим, что четыре экзамена — это правильно. Поэтому в рамках платного приема мы говорим: «Сдал все четыре экзамена на 65 плюс — получи скидку 50%».
Теперь давайте поподробнее про пилотную программу, которая запущена в МГТУ и пока не имеет иного названия, кроме как «пилотная». Как я понимаю, это своего рода прототип той реформы, тех преобразований, к которым идет вся система.
Михаил Гордин: Она пилотная не только у нас — она пилотная в целом по стране. Шесть университетов участвуют в этом пилотном проекте с 2023 года, и еще 11 добавились в этом году, в том числе мы. Это пилотная программа для всего высшего образования, и рано или поздно вся система перейдет на эту схему. Смысл в том, что мы отказываемся от формального подхода к срокам обучения и говорим, что нужно определить образовательные программы, которые должны дать выпускнику определенную квалификацию, а затем, исходя из этой квалификации, рассчитать обратным счетом, сколько на это нужно лет.
То есть главная идея в том, что здесь можно экспериментировать с временным интервалом?
Михаил Гордин: С временем и с самой программой. Одна из задач, которую перед нами поставило министерство — перед всеми 17 университетами, и мы и сами перед собой ее ставили, — заключалась в том, чтобы пересмотреть свои программы и перебалансировать их.
В итоге мы создали четыре сетки — машиностроительную, приборостроительную, айтишную и условно математическую, — в которых сделали первые два, а то и три курса подготовки очень похожими друг на друга. Тем самым мы облегчили ребятам переход внутри сетки с одной специальности на другую: теперь им нужно сдавать меньше академической разницы, потому что названия курсов одинаковые и содержание примерно одинаковое — стало более унифицированным, чем раньше.
Раньше курс мог быть очень похожим, но называться иначе, и его, возможно, нужно было пересдавать при переходе. Одновременно с этим мы сделали более углубленную подготовку по математике, физике и общеинженерным дисциплинам именно в этих пилотных программах.
То есть, как и говорило государство и как мы всегда говорили, усилили фундаментальное и общеинженерное ядро в этих пилотных программах. И конечно, добавили специализированные дисциплины для подготовки специалистов.
А что дальше в этой пилотной программе? Два-три года идет такое сходное, фундаментальное образование. В это время студенты, видимо, еще не практикуются?
Михаил Гордин: Нет-нет, практикуются.
Практикуются? Хорошо, тогда я немного сбился. Что происходит дальше? В чем общий замысел? Дальше они должны перейти на отдельные специальности? Или это возможно?
Михаил Гордин: На самом деле они с самого начала учатся по определенной специальности.
Но они все же могут поменять специальность, потому что в первые два года у них похожи…
Михаил Гордин: Теоретически могут поменять, и кто-то, кто очень хочет, меняет. Все изменение в том, что нужно будет сдавать чуть меньше академической разницы. И раньше можно было поменять, просто академическая разница возникала уже на третьем курсе, и она была большой, а сейчас она будет меньше, поэтому барьер становится ниже.
Но мы все равно считаем, что учиться нужно с первого курса до последнего по одной программе, в одной группе и получать ту специальность, на которую ты пошел. Бывают исключения, ясно, что кто-то может ошибиться. Сейчас мы просто делаем барьер перехода чуть менее жестким, чем раньше.
Знаете, приходит студент с переходом и говорит: «Хочу учиться на другой кафедре». А у меня вопрос: «А та кафедра хочет, чтобы ты там учился, или нет? Ведь переход с кафедры на кафедру — это двустороннее движение: кафедра тоже должна тебя хотеть, а не только ты должен хотеть».
У нас сейчас очень много изменений: бакалавриат, специалитет, магистратура, аспирантура. А куда выводит пилотная программа?
Михаил Гордин: Ближе всего она похожа на специалитет. Но отличается тем, что там более сбалансированное фундаментальное, общетехническое ядро и она в каком-то смысле шире, чем прежние специалитеты. Но больше всего она, безусловно, похожа на специалитет. Чем она отличается от специалитета? Тем, что по итогам базового высшего образования тебе присваивается квалификация. Уже на входе понятно, к какой квалификации ты готовишься: инженер-механик, инженер-системотехник, инженер-аналитик и так далее. То есть ты стремишься получить конкретную квалификацию. А когда мы перейдем на эту систему целиком, оно будет называться просто высшим образованием. Будет высшее образование, и будет специализированное высшее образование. У нас 95% программ — шестилетние. Но есть немного пятилетних программ и немного четырехлетних.
Все же кому-то повезло закончить четырехлетнюю программу…
Михаил Гордин: Почему повезло?
Быстрее окончишь вуз — быстрее пойдешь работать все-таки.
Михаил Гордин: Но ты не станешь инженером. За четырехлетнюю программу в дипломе не будет написано «инженер». Мы считаем, что, чтобы стать инженером, нужно учиться у нас минимум пять лет. Поэтому, только если ты учился пять или шесть лет, в дипломе будет написано «инженер». А если проучился четыре года, будет написано «разработчик» или что-то еще, но не «инженер». Потому что за четыре года объем фундаментальных общеинженерных дисциплин недостаточен, чтобы человек мог называться инженером. Вот и все. Ну, это IT-направление.
На что больший спрос, на более короткие программы? Или все-таки на более длинные?
Михаил Гордин: У нас есть две кафедры, на которых есть и шестилетняя, и пятилетняя программа, примерно пополам. Чтобы стать настоящим инженером-системотехником, а не просто IT-разработчиком, нужно просто знать больше. И та база, которую ты получаешь за все время шестилетнего обучения, пригодится тебе в жизни намного больше. Потому что «бройлерная» подготовка за четыре года, конечно, даст тебе в руки инструмент, которым ты сразу начнешь зарабатывать деньги. Это прекрасно, но вопрос — насколько долго. Потому что дополнительные два года базовой подготовки позволят тебе зарабатывать эти деньги значительно дольше, ведь это тот фундамент, на который можно нанизывать очень многое.
Любой IT-специалист, любой инженер должен учиться непрерывно, все время учиться. Как только ты перестаешь учиться, ты останавливаешься в развитии. А чтобы все время учиться, нужно за какое-то время создать для этого прочный фундамент. Шестилетний фундамент — лучше, чем четырехлетний.
И это, кстати, заметное и понятное изменение по сравнению с той Болонской системой, которая существовала многие годы, — с бакалавриатом и магистратурой, «четыре плюс два». А сейчас мы, получается, ищем свою собственную траекторию или где-то в мире, особенно в техническом образовании, тоже делают примерно так же?
Михаил Гордин: Болонской системы, насколько я знаю, уже не существует. Был протокол, в рамках которого в Европе договорились о четырех и двух годах. Для чего? Чтобы люди могли после четырех лет переходить в другие университеты. Понятно, кому это было нужно, — тем странам, которые хотели привлекать к себе трудовые ресурсы и талантливых людей: чтобы они за эти четыре года базу получили, а потом поступили в магистратуру университетов тех стран, что побогаче. Тут все понятно, вопросов нет. Но поверьте, в других странах — не только в Европе — есть и пятилетние, и шестилетние, и четырехлетние программы, никак не связанные со схемой «четыре плюс два», потому что системы образования устроены совершенно по-разному.
Возьмем, например, Англию: там есть четырех- или пятилетние магистерские программы, по итогам которых получают степень мастера инжиниринга. Они, конечно, становятся мастерами инжиниринга, но потом у них есть такое понятие, как «сертифицированный инженер», и им можно стать только на рабочем месте, пройдя определенную сертификацию.
У всех разные системы, разные названия, разное к этому отношение. Поэтому мы просто умеем учить за шесть лет, и у нас это получается. У нас есть правильный баланс между практикой и фундаментальной подготовкой: практика есть и на первом, и на втором, и на третьем курсе, просто объем практики поменьше, а фундаментальной подготовки побольше.
Доля фундаментальной подготовки снижается к шестому курсу, а доля практики увеличивается, но и то и другое присутствует на всем протяжении обучения. Это должно быть сбалансированно, и это ключевая особенность русской системы обучения ремеслам: практика должна быть с первого курса, вопрос только в том, что ее не должно быть слишком много на первом курсе, — там нужно давать фундаментальные знания. Но практика проходит через все обучение.
Сейчас в образовании есть еще одна заметная тема: людей достаточно активно приглашают идти на среднее профессиональное образование, в колледжи. При этом нередко можно услышать, что после колледжа люди получают лучшую профессиональную подготовку. Как вы думаете: поступать в МГТУ после колледжа — это лучше или хуже, чем после школы?
Михаил Гордин: Статистически это не самый выгодный путь. После школы поступают намного больше людей, чем после колледжа, — и не потому, что в школе учат лучше, а в колледже хуже. Это связано с тем, что, когда дети учатся в школе, в том числе в девятом, десятом и одиннадцатом классах, они изучают науки, их основная задача — учиться, они постоянно находятся в процессе получения знаний. А в колледже человека начинают воспитывать как работника: дают практическую работу, дают в руки инструмент и переключают его не на получение знаний, а на их использование.
Безусловно, есть люди, которые все равно очень хотят и любят учиться и не теряют этот навык и интерес, и когда они поступают в университет, даже если они будут немного слабее в фундаментальных науках — потому что в колледже тратили время на практическую подготовку, — с ними все будет хорошо. Но чисто психологически, когда мозг переключился с получения знаний на их использование, потом ему уже не так легко снова активно получать знания.
Поэтому путь через СПО в университет не самый правильный, хотя абсолютно не запрещенный. Те, кто хочет поступить после СПО, конечно, поступают и учатся. У нас, например, из нашего колледжа поступают спокойно, и из других колледжей тоже. В этом году было подано 465 заявлений из колледжей — это 2% от всех заявлений. Сколько из них зачислено, я не знаю, можно потом посмотреть статистику, но, думаю, немного — единицы процентов от поступивших окончили колледж. В основном поступают, конечно, выпускники школы.
Теперь расскажите про целевиков. У вас их много, и, чтобы попасть в целевую программу, тоже нужен конкурс. Во-первых, почему абитуриенты идут в целевые программы даже через конкурс? Может быть, он все-таки пониже? И они ведь берут на себя определенные обязательства. Какую роль это играет и будет играть в вашем университете?
Михаил Гордин: Целевиков у нас много. В этом году мы поставили очередной рекорд. В прошлом году мы говорили, что достигли фантастических результатов и исполнили целевую квоту на 82%. В этом году мы исполнили ее на 89%. Что такое целевая квота? Это предприятия — в основном оборонно-промышленного комплекса, но также стратегических отраслей и федеральных органов исполнительной власти, — которые заказывают целевые места. Они сообщают, что им нужны целевые студенты, и часть этих мест публикуется на сайте «Работа в России». Любой человек, увидев там, что есть целевое место — то есть направление подготовки конкретного университета и конкретный работодатель, — может подать заявку на это место и, соответственно, поступать по целевому конкурсу.
С обязательствами, естественно.
Михаил Гордин: С обязательством в дальнейшем заключить договор о целевом обучении, который включает в себя среди прочего обязательство трехлетней отработки на предприятии…
Которое тебя направило.
Михаил Гордин: Не направило, а на которое ты сам хочешь пойти работать. Некоторые предприятия, конечно, пытаются найти абитуриентов сами, но это не обязательно: человек может узнать о месте на «Работе в России», через приемную комиссию, а может прийти с улицы и сам зайти на сайт и подать заявку на этот целевой конкурс. Есть и вторая часть целевых конкурсов — это так называемые бумажные конкурсы, они касаются в основном предприятий оборонно-промышленного комплекса, информацию о которых нельзя публиковать в открытых источниках. На них тоже может заявиться каждый человек, просто нужно о них знать. Поэтому в первую очередь такие места рекламируют сами предприятия либо разрешают нам рассказывать о них абитуриентам. При этом предприятия дают согласие на прием абитуриента, а в некоторых случаях проводят определенную проверку.
В итоге эти два типа целевого конкурса — через сайт «Работа в России», куда может зайти любой, и через «бумажный» конкурс, тоже открытый для всех, но с определенными ограничениями, — формируют большое количество конкурсных групп. В этом году было 585 конкурсных групп — это сочетания предприятия и направления подготовки. Было около 300 предприятий, и некоторые из них участвовали по нескольким направлениям подготовки, поэтому в итоге получилось 585 отдельных конкурсов. В некоторых из них было по два места, в некоторых — по десять, в некоторых — по одному, в отдельных случаях — по 15, но таких было мало. В основном в этих конкурсных группах было от двух до десяти мест, а всего по ним было 1,2 тысячи мест. Из этих 585 конкурсных групп 91%, то есть 530 конкурсных групп, имели конкурс — то есть туда подавали заявления больше абитуриентов, чем было мест.
А там отбирают сами предприятия или это идет через вас?
Михаил Гордин: Нет, через ЕГЭ.
То есть никакого отдельного отбора нет, только ЕГЭ?
Михаил Гордин: Именно так. Единственное, что предприятие могло сделать в этом году, — это дать пять дополнительных баллов. А в 9% конкурсных групп — это 55 групп — конкурса не было, то есть заявлений было меньше, чем мест, и эти места перераспределились в другие квоты. В итоге из 1,2 тысячи мест мы приняли на целевые места 1047 абитуриентов. И разрыв по направлениям подготовки, по кафедрам, между общим конкурсом и конкурсом на целевые места составил от пяти до восьми-десяти баллов. То есть условно через целевое обучение можно было поступить в среднем баллов на десять ниже, чем через общий конкурс.
Но зато с обязательствами.
Михаил Гордин: Да, но на самом деле плюс целевого обучения не только в том, что немного легче поступить. Дело в том, что нормальный партнер по целевому обучению следит за своим студентом с первого курса. Некоторые предприятия платят деньги, в большинстве случаев какую-то стипендию платят. Большинство присматривает за студентами с первого курса, встречается с ними, а начиная со второго курса точно забирает их на практику к себе, устраивает на работу и так далее. И это очень правильно, потому что студент, еще учась, уже знакомится с предприятием, работает, встраивается в его систему. И когда он выпускается, получает диплом и приходит на это предприятие, он уже становится настоящей боевой единицей, которая начинает приносить пользу быстрее, чем тот, кто пришел со стороны.
И на самом деле для инженера это очень хорошая вещь — целевое обучение, потому что, получив диплом, ты получаешь еще возможность три года поработать в правильной атмосфере и по-настоящему стать инженером. Ведь инженером человек становится не в университете: диплом дается за то, что ты прослушал курсы, а инженером ты становишься, когда сделал что-то сам, получил опыт и понимание того, как участвовать в инженерной работе. Поэтому да, чтобы стать хорошим инженером, видимо, шести лет недостаточно — нужно еще три года.
Но зато через девять лет ты точно становишься человеком с отличным образованием и с тремя годами реальной работы за плечами — как сейчас говорят, с портфолио, чтобы дальше строить свою жизнь так, как ты хочешь. Можно продолжать развиваться на том же предприятии, где уже работаешь, можно уволиться и перейти в другое место, но ты уже не просто выпускник и не просто молодой специалист — ты уже настоящий специалист, инженер с подтвержденной квалификацией. Своего рода сертифицированный инженер.
Именно так. Мы обсудили практически все по приему, но есть еще один момент — не знаю, отрадный он или нет: с каждым годом средние баллы ЕГЭ и количество стобалльников растут. И все гадают: это потому, что дети становятся умнее, или потому, что экзамен становится легче?
Михаил Гордин: В этом году средний балл по математике и физике вырос на четыре балла, и это, конечно, не очень хорошо: дети не стали умнее, просто контрольные материалы стали немного проще. И не очень хорошо, что появилось такое количество стобалльников, трехсотбалльников, четырехсотбалльников: это говорит о том, что контрольные материалы мы сильно облегчили. Ведь какой ключевой показатель эффективности должен быть у школы и в целом у министерства просвещения? Мне кажется, это не должен быть средний балл ЕГЭ, потому что если у всех будет по 100 баллов — это прекрасно, но как тогда выбирать между умными и не такими умными? Мне кажется, задача должна быть другой: нужен определенный минимум знаний, который школа дает, чтобы меньше точно не было, но при этом важно, чтобы ЕГЭ давал определенный разброс.
Возможно, в контрольных материалах по математике, физике, информатике нужен раздел или очень сложные задачи, которые не все способны решить, — только самые талантливые получат за них 100 или 99 баллов, а те, кто не сможет их решить, получат меньше, — чтобы разброс был больше и по ЕГЭ действительно можно было выбрать тех, кто по-настоящему хорошо соображает.
Сейчас же из-за того что очень много стобалльников и высокобалльников. Среди тех, кто набрал 300 баллов, смешались и по-настоящему сверхталантливые, и просто талантливые. Безусловно, тот, кто получил 300 баллов, — талантливый человек. Но среди тех, кто получил 300, наверняка есть те, кто мог бы получить и 350, если бы была такая возможность. Просто их «поджали» снизу, и поэтому получился такой высокий проходной и средний балл. Но это не очень хорошо. Мне кажется, Рособрнадзор это прекрасно понимает, и Минпросвещения тоже, и здесь нужно просто работать над контрольными материалами.
Мы с удовольствием займемся этим вместе с ними, если позовут, ведь это их задача. И мне кажется, что цели нужно ставить и результат измерять не через средний балл ЕГЭ, а через разброс баллов. Средний балл, конечно, тоже важен, но должен быть и достаточный разброс — то есть нужно определить параметры распределения баллов ЕГЭ, чтобы это распределение было управляемым. Ну, это уже такая математическая задачка, мы над ней будем думать.
