«И я лично, проводя много времени за границей, ни разу не сталкивался с тем, что называется русофобией. Ни разу никто не говорил, что я плохой, потому что я русский», — отметил руководитель Московского цирка Никулина на Цветном бульваре в интервью Бизнес ФМ
Максим Никулин. Фото: Вадим Тараканов/ТАСС
Советский цирк когда-то был таким же брендом, как советский балет и советский хоккей. Но почему мы ничего не знаем о том, что наши цирковые артисты берут пьедесталы на международных фестивалях? А ведь они берут. С генеральным директором и художественным руководителем Московского цирка Никулина на Цветном бульваре Максимом Никулиным беседовал главный редактор Бизнес ФМ Илья Копелевич.
Мы вас поздравим: на днях вы отметите 70 лет и почти 30 лет в Цирке на Цветном бульваре. За это время все в стране изменилось. Мне кажется, в цирке тоже. В девяностые годы, как мне представляется, все традиционные виды искусства — от консерватории до цирка и театров — на какое-то время оказались не нужны. А сейчас в цирке аншлаги, билеты надо очень задолго бронировать, во всяком случае в Цирке на Цветном бульваре, несмотря на высокие цены. А как это произошло у вас на глазах?
Максим Никулин: Я бы даже не сказал, что в девяностые годы был утрачен интерес к цирку. Тогда вообще был утрачен интерес ко всему. В цирке не было аншлагов тогда, но в цирк ходили все равно. Как мне потом рассказывали люди из числа моих знакомых, мы пошли в цирк, чтобы хотя бы на два часа забыть о том, что нас ждет за этими стенами, просто абстрагироваться и вспомнить детство, какой-то позитив, получить какой-то настрой, потому что негатив был кругом — я хорошо помню это время. И цирк помогал. Наверное, так же, как он помогал во время войны. И даже в самом начале блокады Ленинграда цирк работал. Он прекратил работать, когда уже просто не было возможности. И в Москве работал цирк: немцы стояли под Москвой — а цирк работал. Чем сложнее времена, тем цирк более необходим. А сейчас что, простое время? Сейчас что, так легко жить? Да, жить стало во многом легче, проще в чем-то…
Развлечений сейчас стало намного больше.
Максим Никулин: Само собой, есть из чего выбирать. В интернете или просто когда вы по Москве едете — афиши кругом: там выставка, там концерты, там антреприза, там премьера, там какие-то звезды приехали. В этом многообразии люди помнят, что есть цирк, и выбирают сознательно цирк. Это очень дорогого стоит — значит, это нужно.
Цирк продолжает традиции или цирк за это время, как и все кругом, очень сильно изменился? И быстро ли он меняется?
Максим Никулин: Цирк соткан из традиций и, естественно, продолжает очень многие. Что-то уходит, и это объяснимо, а что-то появляется. В нашем цирке были попытки и огромное количество предложений поменять лицо: новое время, новая жизнь, давайте жить по-новому, давайте творить, давайте экспериментировать, давайте искать.
Вы сами лично как к этому относитесь?
Максим Никулин: Был замечательный пример. В свое время в пятидесятые годы в цирке за кулисами повесили объявление: сегодня в красном уголке лекция о новых путях развития советского циркового искусства, явка обязательная. Такой был замечательный режиссер Арнольд — он подошел, прочитал, хмыкнул и сказал в пространство: «Когда вагоновожатые ищут новые пути, трамвай сходит с рельсов». Именно так я к этому и отношусь. Новое — замечательно, оно должно быть. Но, с моей точки зрения, эксперименты хороши в лабораториях, а ставить опыты на людях, которые приходят к нам с детьми, приходят на то, что они ожидают и хотят увидеть, это по меньшей мере некрасиво.
Можно смоделировать ситуацию: приходит семья, они готовятся, если, допустим, дети первый раз идут в цирк. Дети спрашивают: «Что мы там увидим?» Папа с мамой им объясняют, рассказывают: мы увидим это и это, апеллируя к своим собственным детским воспоминаниям, что они тогда видели. И вот они всей семьей приходят в радостном ожидании — а там не то. Вот совсем не то, хоть убей. Это «не то» может быть разным. Может быть интересным или, как сейчас говорят, спорным, новаторским, авангардным, но другим совсем. Люди настраивались на одно. И получается, что их обманули. А люди не любят, когда их обманывают.
Англичане замечательно говорят: по-настоящему элегантный человек должен хотя бы на сезон отставать от моды. Мода приходит и уходит. Останется или нет — никто не знает, только время покажет. А быть любимым, привычным… Как у меня из одежды одна из любимых вещей — это старые вельветовые брюки, которые уже обмяты по фигуре, я их надеваю и чувствую себя совершенно комфортно. Вот и цирк должен, как оренбургский платок, обнимать, греть и радовать. А когда тут тянет, тут дует, тут немножко некомфортно — это уже совсем другое.
Я сам был в цирке три-четыре года назад с ребенком, сейчас я смотрел отзывы, фотографии, и мне кажется, что все время появляются какие-то новые номера, которые вроде бы в тех же жанрах, но поражают.
Максим Никулин: Правильно, потому что, я еще раз говорю, двигаться вперед необходимо. Нужно развитие, нужно поступательное движение. Но плавно, не тотально и не до основания. Конечно, и осмысление другое, и подход к созданию новых номеров. Я сейчас даже не говорю о программе целиком. Подход к созданию новых номеров кардинально отличается от того, что было 40-50 лет назад. Когда выпускался номер, трюковая часть — это главная история. Потом смотрели костюмчик — подбирали где-то в костюмерной, может быть, шили, что было реже. Музыку где-то тоже подбирали. И все — в работу, в конвейер, и пошло дело. Сейчас при создании номера, даже если это солист, один исполнитель, на этот номер работают режиссер, композитор, художник по костюмам, балетмейстер, мастера по свету и по звуку. И это еще не все. Но даже кого я перечислил — такое количество людей работает на одного человека, только чтобы был результат. Это сложно, это дорого, но без этого сегодня нельзя.
А уровень риска номеров растет все время? Мне кажется, да.
Максим Никулин: Я думаю, что он не поднимается, он сохраняется в любом случае, потому что вроде как совершенствуется техника безопасности, но в то же время усложняются трюки. Одно тянет за собой другое. А в цирке нетравмоопасных жанров вообще нет.
Я помню свое ощущение три года назад, что мне было страшно за людей, которые это делают. И этот страх и развязка, когда все хорошо…
Максим Никулин: В цирке есть жанры, на которые мне самому смотреть страшно, хотя я всю жизнь это вижу. Я не то чтобы отворачиваюсь, но действительно у меня холодок, потому что я понимаю, может быть, даже больше других, насколько это реально опасно. Есть жанры, где страховка вообще не предусмотрена — с ней невозможно будет работать. Даже воздушный полет, хотя там есть сетка, но полно случаев, когда попадали и мимо сетки, и в откосы, да и об сетку можно поломаться очень серьезно. А в воздушных жанрах — корд-де-парель, корд-де-волан, воздушные полотна — вообще ничего. Но люди работают, реально рискуют жизнью. Это видно, и это привлекает. Я не говорю сейчас о «крови и зрелищ». Но в риске есть что-то завораживающее. Мы же наблюдаем и за соревнованиями — спортсмены тоже рискуют.
Но в цирке правда страшнее.
Максим Никулин: В цирке — да. Здесь все по-настоящему, здесь все без дураков, все видно со всех сторон, потому что зал круглый и ничего не спрячешь. Человек себя отдает целиком, сжигает себя перед публикой.
А обратная сторона у этого риска для артистов есть? Зрители никогда или почти никогда не видят трагичных ситуаций по ходу представления. И все-таки, наверное, они бывают?
Максим Никулин: Они бывают, к сожалению. Чаще бывают на репетициях, реже на спектаклях, потому что на репетиции уходит гораздо больше времени. Номер длится всего несколько минут, а репетиция — это часы и дни, годы труда. Мне тоже говорят иногда: «Стоит ли овчинка выделки? И как так можно? Это же риск для жизни». Но многие профессии связаны с риском для жизни: спасатели, полицейские, военные, летчики-испытатели. Люди же этим занимаются не потому, что кто-то должен этим заниматься, а потому, что люди на это идут сознательно, им хочется, это их жизнь, их профессия, их любовь.
Обратная сторона, безусловно, есть. Для силовых жанров в цирке 40 лет — это предел, дальше пенсия и очень часто инвалидность, потому что годы работы — и после позвоночник практически осыпается. Это поломанные кости, это выбитые мениски, это порванные ахиллы. Это группа риска, это издержки профессии, люди на это идут. Люди лезут под купол, падают вниз, разбиваются, их собирают по частям, они восстанавливаются и снова лезут обратно. Это отдельная категория людей — это артисты цирка. У людей в цирке очень своеобразная психология.
Никому не придет в голову ставить себе в какую-то заслугу, тем более хвастаться тем, что он вышел на манеж с температурой 39-40. Это в порядке вещей. И с температурой, и с новокаиновой блокадой, и после травмы, после удара хищника. У меня артиста на гастролях в Японии медведица даже не ударила, а просто отмахнулась лапой — когти же. Привезли в больницу, четыре шва на лице, японский доктор говорит: «Неделю лежать». Он говорит: «У меня через час спектакль, куда лежать? Билеты проданы, публика ждет».
Это не бравада, это образ жизни, это психология. Это ответственность с детства. Цирковые дети, вырастая в цирке, занимаясь цирком, вырастают с чувством, которого у многих взрослых-то людей сегодня нет, — чувством ответственности. Причем не просто за себя, а за жизнь другого человека. А в цирке эта ответственность во всем: она в руках, которые держат лонжу, она в плечах, на которых стоит партнер, она в зажиме, который воздушники используют для поддержки, она в страховке партнера. Это совсем другое. Все остается там, за форгангом. Когда ты выходишь на манеж, остаешься только ты и зритель, твоя работа.
Этот риск оплачивается? Или это чисто династическая вещь? Люди просто не могут иначе и это никак не вознаграждается, кроме как публикой?
Максим Никулин: Я сейчас не буду говорить, кто кому сколько платит, но мы в Цирке на Цветном платим сравнимо с тем, что получают в Европе. Раньше была космическая разница. Если раньше артист выезжал на гастроли, он получал суточные, а гонорар, который был в контракте, забирало государство. Сейчас, во-первых, так нельзя, а во-вторых, это неправильно, поэтому сейчас ребята получают.
Цирк — это история семей и династий? Или приходят новые люди? Ведь на то, чтобы вырастить артиста цирка, нужно много-много лет. Или они просто растут в семьях? Или они растут из цирковых училищ? Как это обновление происходит для вас? Или у вас своя подпитка?
Максим Никулин: Есть три главных пути, по которым артисты сегодня приходят в цирк. Первый — это династии. Сегодня так не на 100% бывает: и родители детям выбирают что-то другое, и дети тоже подрастают, но все равно цирковое начало очень сильное. Второй — это цирковые училища. Необязательно московское цирковое училище, есть и другие.
Пять лет назад мы затеяли проект, сейчас это уже всероссийское движение — «Дорога в цирк». Мы собираем детей из маленьких детских цирковых школ, кружков, студий по стране. Мы выяснили, что таких маленьких цирковых точек на карте более четырех тысяч. Причем они есть, но на карте иногда сложно найти даже эти населенные пункты. Вытащить их оттуда — у них же нет ни средств, ничего, а мы им даем такую возможность. Мы взяли четыре основных детских центра: «Артек», «Орленок», «Алые паруса» и «Смена» — и сделали в каждом цирковую смену. Успех ошеломляющий для нас самих. Мы даже не предполагали, что такое возможно, что такие талантливые дети.
Я знаю, что сейчас дети из этой программы уже выступают в представлениях.
Максим Никулин: Уже второй год девочка работает, которая победила пять лет назад на первом курсе. Она у меня в штате.
Сколько ей лет сейчас?
Максим Никулин: Сейчас 11.
Ей сейчас 11 всего — и она на арене!
Максим Никулин: Да. И вторая девочка, тоже победитель, сейчас работает в программе в Казани.
А если, не дай бог, с детьми что-нибудь случится?
Максим Никулин: К детям особое отношение. Естественно, есть сложность трюков, к которой детей допускать нельзя просто в силу здоровья — организм растет, развивается, нельзя его настолько нагружать. И техника безопасности, конечно. Если взрослого человека, когда он делает трюк, не будут страховать специальные люди, то для детей обязательно выходят ассистенты и смотрят. И это тоже спорт. Многие приходят в цирк в силовые жанры, акробатические, гимнастические, потому что спорт — это еще более жесткая и жестокая система, чем цирк. Человеку 17 или 18 лет, он перестал показывать результаты — и все, он никому не интересен. А он больше ничего не умеет, вся его жизнь — это сборы, тренировки, выступления, школа — постольку-поскольку. А в цирке можно себя реализовать и зарабатывать, стать артистом.
Главное — подход поменялся. Я же помню старый цирк, старые программы старых артистов, номера в шестидесятые-семидесятые годы. Они назывались «артисты цирка», но в основном говорили «жонглер», «гимнаст», «акробат». Сегодня у меня в цирке нет гимнастов, эквилибристов, жонглеров — у меня есть артисты. И мне не важно, сколько сальто-мортале делает артист. Мне не важно, сколько предметов бросает жонглер. Если он делает это коряво, то он не интересен ни мне, ни публике сегодня. А то, как он это делает, как он это подает, как он продает свой номер, — это самое важное. Люди за этим смотрят, затаив дыхание. Бывает, что у людей слезы на глазах от того, что они проникаются состоянием артиста и он дарит им свои эмоции. Это очень дорого стоит. И это очень важно. Вот это надо развивать.
Вы частный цирк? И это интересно, потому что это, наверное, исторически главный цирк страны. Не будем никого обижать, но это старый Московский цирк, цирк Никулина.
Максим Никулин: Есть у нас такая внутренняя осанна, которую мы изредка поем: «Господи, спасибо тебе, что ты уберег нас от работы государственных структур». Потому что в свободном полете сложнее, но, конечно, свободнее. И проще делать какие-то вещи, и решать, и распоряжаться бюджетом, и согласовывать. А с кем мне согласовывать мое решение? Только с самим с собой. Мой младший сын лет 25 назад спросил: «Пап, а кто у тебя начальник?» Я ответил: «Понимаешь, ну, если говорить формально, наверное, мэр города». Мы же Московский цирк, мы дети города. А если по большому счету, то — президент. А так больше нет у меня начальников.
То есть вы вообще не зависите от государства? Ни в каком виде?
Максим Никулин: Нет.
Про гастроли, кстати, хотел спросить. Советский цирк — как бренд, как советский хоккей...
Максим Никулин: Этих выездных кита было три: Большой театр, спорт и цирк. Для страны это был инструмент, с помощью которого мы в том числе доказывали преимущество социалистической системы, доказывали, что мы лучше всех. Но если в спорте быть лучше всех, это значит только «дальше, быстрее, сильнее», то Большой и цирк привозили много свободно конвертируемой валюты в страну. И своими отчислениями цирк содержал Москонцерт.
А сегодня нас пускают? Я понимаю, что в Китай пускают. А в другие страны? В Японию?
Максим Никулин: К сожалению, нет. Мы 20 лет замечательно работали с Японией. Но потом случился ковид, а потом — санкции. И партнеры сейчас обанкротили свою фирму, и просто не к кому ехать. Цирк — специфический бизнес. При этом мои артисты работают постоянно по контрактам, их берут. Сейчас возникают, конечно, сложности, но мы их преодолеваем.
Но как Цирк Никулина вы в Европу не поедете на гастроли?
Максим Никулин: Да как любой цирк — московский ли цирк, российский ли цирк — нас там сильно не ждут. И здесь не санкции тому причиной, не какие-то политические коллизии. Нас боятся. Мои партнеры, мои друзья, лидеры мирового цирка, прекрасно себе отдают отчет, что если ты одну свою программу привезешь в Европу, люди увидят то, чего они не видели уже много лет. Там такого цирка нет. И когда я на свой страх и риск провел гастроли во Франции десять лет назад на свои средства, просто мне интересно было понять, возможно это или нет. И я понял: возможно. Невозможно без помощи государства и очень сложно без поддержки принимающей стороны. Тогда, десять лет назад, я создал для этого специальную компанию во Франции, купил шато. Я предлагал своим друзьям, коллегам сделать все вместе. А мне говорили: «Ты больной. Сам посуди, вот ты привезешь своих монстров, покажешь их здесь и уедешь. А нам теперь жить здесь и работать. И нам потом будут говорить — ну вот это было так было, а вы-то что нам показываете?» И мне саботировали гастроли, вредили, мешали только потому, что я — конкурент. Ничего личного, только бизнес. Так-то мы можем посидеть, выпить и поговорить, мы все друзья, но это другая история.
Но советский-то цирк выезжал…
Максим Никулин: Правильно, потому что была поддержка нашего государства. Контракты заключались и подписывались на уровне министерства культуры. А за границей были сильные партнеры, которым по бизнесу это было все интересно. И в основном эти партнеры не были связаны с цирком напрямую. Первая поездка в Соединенные Штаты — это шестидесятые годы, когда только что закончился Карибский кризис, железный занавес стоял как стена. И американский миллионер Морис Челфин, владелец Holiday on Ice, взял по тем временам суперпрограмму: советский цирк с животными, с медведями, с лошадьми, с воздушным полетом, с иллюзионным аттракционном Игоря Кио. Это была пафосная история.
Я не очень понимаю сегодняшнее забвение того, что было, потому что цирк был сам по себе, вне политики. На тех гастролях были мои родители. Когда они приехали в Вашингтон, то газета The Washington Post на первой полосе напечатала редакционную статью с таким заголовком: «Еще 65 советских шпионов приехали в Вашингтон». Но когда они уезжали оттуда через месяц, та же The Washington Post писала: «65 артистов цирка из России, из Советского Союза сделали больше, чем сделали бы 65 дипломатов за 65 лет». У меня все это есть в архивах.
Искусство универсально. А люди ведь самые обычные, простые приходят — не дипломаты, не бизнесмены. И публика реагирует, понимает, что, оказывается, Советский Союз не такой уж страшный, что там тоже люди, такие же. Почему мы этим не пользуются сегодня, когда наш президент с высоких трибун говорит, что надо поднимать престиж, надо показывать лицо страны? Вот же оно вам, это лицо, ничего придумывать не надо, берите и вперед, мы готовы. Мы позавчера еще были готовы, а сегодня уж тем более. Сам президент говорит, что нет недружественных стран, а есть недружественное правительства. Я с этим на 100% согласен, потому что я езжу по миру. Вот неделю назад вернулся из Штатов с циркового фестиваля. До этого был в Перу, во Франции, скоро еду в Испанию. И я лично, проводя много времени за границей, ни разу не сталкивался с тем, что называется русофобией. Ни разу никто не говорил, что я плохой, потому что я русский. Да, я вращаюсь преимущественно в цирковых сферах, профессиональных. Но есть огромное количество людей, просто знакомые, которые к цирку отношения не имеют, соседи по дому, скажем, с которыми мы встречаемся, общаемся, через забор разговариваем. И когда им объясняешь и историю с Украиной, и историю с санкциями, они все понимают прекрасно. Мои ребята участвуют практически во всех серьезных международных цирковых фестивалях — в Китае, во Франции, Италии, Испании. И практически везде мы берем золото, серебро, само собой. Даже не буду об этом говорить.
Но вообще-то, это интересно, мы тут в стране не знаем об этом.
Максим Никулин: Хорошо, скажу. Но еще хочу сказать, что на всех этих фестивалях мои ребята выходят в манеж с российскими флагами. Если я сижу в жюри, у меня российский флажок. Плюс во всех программах, во всех афишах написано: «Россия». Никаких нейтральных участий — это цирк, это не спорт. Цирк не подвержен этим влияниям. Кто-то из моих друзей говорит: «Давай приезжай сегодня, но в жюри тебя позвать не могу, потому что там сейчас обострение какое-то политическое, какая-то возня». Я понимаю все, вопросов нет. Все мы от чего-то зависим, это по-человечески, это нормально. Но если мы работаем, то да, мы работаем под нашими флагами. А то, что касается, знаем — не знаем…
Мы не знаем…
Максим Никулин: Да, мне искренне обидно. Мне за многое обидно, но за одно обидно серьезно: почему вся страна знает, какое место заняла наша женская сборная по керлингу? Почему спортсменов встречают в аэропорту с цветами, с оркестрами? А сколько мы привозим с крутых международных цирковых фестивалей золота, серебра — об этом не знает никто. Мои на одном из фестивалей несколько лет назад взяли все — золото, серебро и бронзу, весь комплект. У меня есть свой оркестр. Я говорю: «Давайте я музыкантов привезу в Шереметьево, ребятам приятно же будет». Нет, никому не нужно. Говорят, нельзя, потому что это связано с вопросами безопасности. Я говорю: «Давайте телевидение, давайте камеры, возьмем у ребят интервью, они расскажут про фестиваль, про борьбу, про победы». Но нет, никому не интересно. Команды сверху нет, и все, весь паровоз тут же встает. Само понятие «цирк», конечно, останавливает. Вот придет кто-то к руководству, и ему скажут: «Да какой еще цирк? Ты дурак, что ли? Ты посмотри, что вокруг делается, иди отсюда». Инициатива будет наказуема. Нет сейчас команды. А когда балет, спорт и цирк выезжали, то тогда команды были и серьезные. В цирк вкладывались огромные деньги, его пиарили. Почему сегодня нет больше звезд в цирке? Есть, просто их никто не знает, их же надо раскручивать, пиарить, продавать, а это очень большие деньги. У меня таких денег нет. А все помнят Кио, Никулина, Олега Попова, Вернадского, Волжанского…
Можно продолжать, это мы все помним. Нам по телевизору показывали несколько раз в год большие цирковые представления, вся страна знала.
Максим Никулин: Города афишами заклеивались, телевизионные программы шли, фильмы снимали и художественные, и документальные о цирке. Была контора, которая называлась «Бюро пропаганды советского циркового искусства». Там работали люди, которые занимались цирковым пиаром. Был журнал «Советский цирк». Цирк делали, цирк был нужен. Сегодня он, увы, по большому счету государству не нужен.
Да, был проект «Цирк со звездами». И Эрнст говорил, что это самый удачный звездный проект Первого канала. Но его прекратили, потому что, во-первых, звезды кончились. А во-вторых, он был самый дорогой среди всех этих проектов, потому что это работа и на паркете, и на льду, нужны и тренеры, и режиссер, и художник. С каждой звездой работало по 10-12 человек. Потому что это все разные жанры. И ввести участников хотя бы в один жанр — это сложно. Но мне было интересно, и мои ребята учились новому. Хотя звезды пришли без цирковой подготовки, но у них был готовый артистизм, открытость, профессионализм, умение подать себя — это ведь тоже очень важно. Было взаимообогащение, поэтому это был очень хороший проект. Еще хотел сказать, сейчас прошел наш фестиваль «Артист», и моя давняя приятельница, артистка цирка в свое время, а сейчас директор фестиваля в Америке, Фанни Кервич, говорит: «Ты знаешь, я первый раз в цирке заплакала, когда увидела твоих артистов, насколько они передают эмоции цирковые».
Ну все-таки каждый цирковой номер — это маленький подвиг, который надо пережить.
Максим Никулин: Да, и это касается всех вокруг: когда режиссер после сдачи ложится с нервным срывом, когда художник ночью не спит. Мы работаем с лучшими, со звездами. У нас практически каждый номер, каждый артист работает под авторскую музыку, потому что только он может объяснить композитору и вместе с ним понять, что ему нужно. Подбором из музыкальной библиотеки тут не обойтись. Музыку пишут под номер, под жанр, под динамику.
Там своя драматургия, когда все сложнее и сложнее и приходит кульминация.
Максим Никулин: Драматургия — само собой. И еще у нас девиз, который на фестивале в финале шел рефреном под музыку, вполголоса: «Артист в каждом из нас. Надо только дать ему роль».
